Проза
Стихи
Проза
Фотографии
Песни
Тампль
Публицистика
Хогвартс
Драматургия
Книга снов
Рисунки и коллажи
Клипы и видео
Проекты и игры
Главная » Проза » Лилия и Крест


 ИЗДАНО  (изд. "Алькор Паблишерс")

[только отрывок, зато с самого начала!]

 Лилия и Крест

АННОТАЦИЯ

«Лилия и Крест» - постмодернисткий роман-стилизация в жанре авантюрных экшнов «плаща и шпаги». Мистические игры с дьяволом - за карточным столом, за шахматной доской или в пространстве человеческой души - сочетаются с историей падения Ордена тамплиеров и историей становления Ордена Розы и Креста, осада Ла-Рошели пересекается с осадой Акры, последней твердыни крестоносцев, рыцари церкви сквозят в философии Фрэнсиса Бэкона, философия Френсиса Бэкона - в речах палестинских дервишей, а песнь о Роланде связывает все времена, растворяясь в истории Франции. Время действия - 17 век и век 13 - проходят через судьбу одного человека, сюринтенданта финансов Франции, экономиста, ловеласа, дуэлянта и мистика. Это история победы над временем, история предательства и веры, с извечным конфликтом идеи и догмы, одиночества и публичности, смерти - и перерождения.

Пространство текста на равных заполняют исторические персонажи - кардинал Ришелье, Анна Австрийская, маршал Бассомпьер, Рене Декарт - и литературные герои - дочь гвардейца Кавуа, Констанция Бонасье и остальные знакомые лица, которые читатель увидит совсем не в том свете, в котором ожидал. Имена главного героя и его секретаря отошлют читателя к текстам Жана Жене, мистификация в области тайных обществ - к романам Умберто Эко, а скорость действия - к романам Дюма, мастеру интриги.

Действие романа занимает 4 года. Пространство действия охватывает Францию, Англию и Палестину. Повествование идет от первого лица.

             

Лилия  и Крест
 
Об авторе
Родиться французом - само по себе прискорбно, но добровольно стать им - порок высшей пробы, и слабым оправданием служит тот факт, что прежде чем сделаться французом, он коптил свои мозги табаком и промывал алкоголем.
Б.В. Малпасс
«Шахматы. Притворись их знатоком».

 

Белая Королева спит на моем плече. За портьерами разгорелся рассвет, и вся комната залита зеленью, словно дно океана. Призраки сновидений по четырем углам моего ложа. Созерцатель химер не имеет ни сил, ни жажды двигаться в мире живых, как брейгелевские пропойцы. Моя любовь - безбрежный океан, вольный ветер сносит щепки кораблекрушения. Я никогда не достигну земли, мой дом - пространство между берегами. Должно быть, я уже мертв на тридцать лье под водой. В моих венах течет соленая вода, и потому ко мне пришла Белая Королева. Ее волосы заплетены сетью кос, они обвивают ее голову, как канатная бухта.

Я всегда смеялся над историей Джона Ди, алхимика и неудачника, всю жизнь ждавшего свою Королеву, но получившего лишь золото. Бедняга. Он вел существование аскета и вызывал свою любовь из небытия посредством долгих и разорительных опытов. Я не был рожден алхимиком - я был сыном морского офицера, приобретшего дворянство посредством сомнительных махинаций, я любил многих женщин и некоторых мужчин, я никогда не уважал кельи и рабочие кабинеты, разве что как разновидность будуара. Я был третьим лицом в королевстве и министром финансов Франции, я заботился лишь о золоте, и теперь с большим недоумением ощущаю в кармане три ливра - весь мой конечный капитал. Я ощущаю их бедром, не в силах шевельнуться - на моем плече спит Белая Королева.

Она соткалась из летних гроз, мушкетных залпов и зарниц, из моей крови, пролитой на мостовых Парижа, из сияющей стали, из белого шелка знамен над нашими войсками, из эссенции белых вин с виноградников Божанси, из алых капель Мерло, из черных роз памяти, из золотых роз тайны, из закатной Розы Нотр-Дам, из всех цветов предательства, насилия и славы, что устилали мой путь.

Сквозь зеленую мглу я вижу ее точеный профиль, ее кожу цвета эбенового дерева, подстать корабельным носовым фигурам. Я мог бы овладеть ей, доверчивой и гордой, в любую минуту, но впервые в жизни я совершенно этого не хочу. Ее тело безразлично, как алтарь. Мы переплетены суставами уже много часов, пока океаническая лень, разновидность морской болезни, размывает крепость моего объятия.

Времени нет. Озеро перед моим замком высохло, и река разлилась, сломав мост. Прошло двенадцать лет, но их необратимость все еще удивляет меня. Моя дочь и мой сын носят одно и то же имя. Их матери ничего не знают друг о друге. Все четверо находятся в мире живых, как и пятый - чье имя носят мои дети. Он был моим соперником, возлюбленным и палачом. Необратимая череда случайностей.

Мои волосы совершенно седы. Они стали такими в 1629 году, после снятия осады с Ла-Рошели. Это подлинный цвет моря, позора и наградных крестов, что даются героям. Это цвет, что приличествует утопленникам. Плыву в толще вод, сносимый течением, держу в руках корабельную деву. Я чувствую ее поющие вены, наполненные синевой. Черный конь не сносит головы белым королевам, потому что рыцарям предписано возлюбить своих врагов. Видит бог, я любил ее всю жизнь. Я вызвал ее из небытия не с помощью опытов, а с помощью плоти и крови. Пьяный своей удачей, опускаюсь на дно. Надо мной, в светлых сумерках, ее жестокое лицо.


Я утонул в Париже в 1626 году.

Но начинать следует не с этого.

Годом раньше на квартире Франсуа де Кавуа, капитана гвардии Его Высокопреосвященства кардинала дю Плесси Ришелье, я проигрался в карты. Надо сказать, в карточной игре мне никогда не везло, и я играл ради бравады - мои доходы позволяли мне никогда не испытывать стесненности в средствах, а суммы проигрышей - стесненности в друзьях. В 1625 году в Париже существовал негласный карточный клуб, где самые заметные политические и светские фигуры королевства ставили на кон все, что только может подсказать воображение. Играли в покер. Сам г-н де Кавуа был азартным игроком, и благодаря своему везению держал за нерв половину Парижа. Известно, что принцесса де Вандом, проиграв ему нечто, о чем она предпочитала не говорить, упала в обморок прямо в вестибюле. Известно, что г-жа герцогиня де Шеврез проиграла там одну из своих ночей с любым дворянином, какового назовет ей выигравший. Известно, что лейтенант королевских мушкетеров г-н де Сигоньяк проиграл мушкетеру соседней роты спасение своей души, но банкомет не принял ставки, и был большой скандал. При мне Его Высокопреосвященство проиграл г-ну де Кавуа свое доброе имя и славу дома дю Плесси. Сам же г-н де Кавуа проиграл господину кардиналу жизнь.

Существование клуба не разглашалось, иначе вся внутренняя политика Франции загодя вышла бы наружу. Долги чести люди нашего круга платят полностью и в срок. Многие события той эпохи начались за карточным столом, и я не удивлюсь, если будущие историки будут ломать голову над количеством интриг времен царствования Луи ХIII.

Итак, я посещал дом де Кавуа и копил проигрыши. Надо сказать, что при малейшей возможности я предпочитал ставить деньги. Но с ростом популярности забавы денежные ставки стали моветоном, поэтому приходилось напрягать фантазию. Ресурсы же ее не безграничны. Накануне, играя с графом Владом Цепешем, венгром по национальности, я не нашел ничего достойней, как поставить на кон любовное свидание с королевой или с маршалом Бассомпьером, по выбору выигравшего - слава Богу, дело было заполночь, и свидетелей у нас не было. Чувство реальности быстро утрачивается в играх с дьяволом или с судьбой. В тот знаменательный день, проиграв побег с государственного поста, мужскую честь, обед для роты гвардии Его Высокопреосвященства и обещание прокричать петухом на Большом Королевском Совете, я опомнился лишь тогда, когда г-н де Кавуа поставил на кон свою потенцию. Играли втроем - я, Кавуа и кардинал, поэтому ни в словах, ни в ставках никто не смущался.

- Что, простите, вы ставите? - переспросил Ришелье.

- Свою потенцию, - не сморгнув, повторил Кавуа. - Я буду вести жизнь монаха.

- Неужели?? - поразился я.

- Да, придется, - вздохнул Кавуа. - Ну что, господа? Господин маркиз? Ваше Высокопреосвященство?

- Отлично, - помрачнел кардинал. - В таком случае я ставлю свой целибат. Маркиз?

- Мне, право, ничего нейдет в голову - сокрушился я. - Разве что женитьба.

- Прекрасно! - вдохновился Кавуа. - Стало быть вы женитесь. Играем?

...У Кавуа, как выяснилось, были на мою партию собственные планы. К несчастью для него, я выиграл.

- Так, - перетасовал карты Кавуа. - Игра становится интересной.

- Ставлю... Черт возьми... - задумался кардинал.

- Чего бы нам еще лишиться? - думал я вслух. - Его Высокопреосвященству лучше всех, к его услугам вся страна.

- Может быть, и правда, проиграть парочку провинций? - засомневался Ришелье. - Проиграть их и отдать гугенотам.

- Играйте на своих друзей. Один ваш сторонник в обмен на части тела. Я могу поставить руку или там ногу... или печень.

- Что-то это как-то не то, - кашлянул кардинал.

- О! - поднял палец Кавуа. - Давайте-ка я кого-нибудь убью. Вызову на дуэль и убью.

- Э-э! А как же с эдиктами? - Ришелье прострелили глазами стол, и уперся в капитана. - Это, знаете ли, может кончиться тюрьмой.

- Ерунда, вы же не посадите меня в Бастилию?

- Как знать, как знать... Кстати, действительно. Ставлю обещание посадить в Бастилию любого человека, на которого укажет мне выигравший, - продолжил кардинал.

- В таком случае, ставлю обещание выкупить из Бастилии любого узника, на которого покажет мне выигравший - и сесть на его место, - подытожил я.
Сыграли. Выиграл Кавуа. Он постучал по столу с видимым облегчением, мы с кардиналом расхохотались.

- Продолжим, господа? - перемешал карты Кавуа. - Какие ставки?

- Пора бы уже кого-нибудь предать, - усмехнулся я, - или ограбить. Жизнь и честь мы, как видится, давно проиграли.

- А что? - невозмутимо подхватил Кавуа. - Я могу. Я ограблю кого-нибудь, и под присягой покажу, что это сделал такой-то, невинный человек, и буду свидетельствовать против него.

- Фи, - скривился кардинал. - Это недостойно.

- Вполне достойно, - гнул свое Кавуа. - Маркиз же проиграл свою мужскую честь - и ничего.

- Я сожалею, - выдавил я. - Однако неизвестно еще, как будет выглядеть мой проигрыш.

- Как это неизвестно? - расхохотался Кавуа самым похабным образом. - Известно. Того.

- Так, господа, - поднял руки кардинал. - Коли на то прошло, ставлю один из своих идеалов. Я его предам.

- Какой именно? - живо поинтересовался я.

- Это зависит от желания выигравшего.

- У вас есть идеалы? - не поверил Кавуа.

- Не сомневайтесь, - отчеканил кардинал.

- Господа. Я обещаю вступить в самое страшное тайное общество Парижа, если таковое сыщется, и... - сказал я и осекся. Я хотел сказать: «и предать всех». Но, к счастью, Кавуа прервал меня:

- Ого! Какая странная идея!

- Забавная идея, - подтвердил кардинал. - Ставки сделаны.

Выиграл, как всегда, Кавуа. Я бесповоротно проиграл, и вынужден был крепко задуматься о своем ближайшем будущем. Даже целибат кардинала не смог бы мне помочь.

По окончании игры мы поменялись расписками. Моя мужская честь вернулась ко мне в обмен на потенцию Кавуа. Он же выкупил у меня расписку с целибатом кардинала, возвратив мне обед для своих гвардейцев. Целибата было немного жаль, но капитан присовокупил к нему мой побег с государственного поста и чужие идеалы - и стало ясно, что торг неуместен. Мысленно я пообещал себе, что ни на один Большой Государственный Совет отныне не пойду, сославшись на лихорадку или французский насморк. Будущее стало выглядеть почти сносно.

И тем не менее я был совершенно уверен, что все, о чем говорилось за карточным столом, будет подслушано фортуной. Подслушано - и исполнено против нашей воли. Иррациональная эта уверенность была столь же велика, как и знание о том, что за столом нас было не трое, а четверо.

* * *
Рождество 1625 года я отметил покупкой дома. Занимая пост сюринтенданта финансов Франции, я не мог более занимать скромное жилище в недрах мещанских кварталов Парижа. Меж тем, оно мне очень нравилось - не в последнюю очередь своим соседством с Пале-Кардиналь, где всегда было полно гвардейцев во главе с неунывающим де Кавуа. Надо сказать, что Кавуа был моим единственным и постоянным секундантом в случае дуэли, а случаев этих на моем веку всегда хватало. Любопытно, что этим фактом оружейной дружбы я обязан именно соседству: однажды капитан заглянул ко мне домой и, увидев на стене фамильную шпагу, всплеснул руками.

- Какая у вас восхитительная шпага, маркиз... М-м... Давайте, заключим с вами соглашение.

- Я слушаю.

- Давайте я стану одалживать у вас вашу шпагу в случае дуэли, потому что она лучше моей.

Прямота и бесцеремонность Кавуа совершенно меня восхитили.

- Вы полагаете, я отдам свою фамильную реликвию просто так? - усмехнулся я.

- Отчего же... Если хотите, я стану одалживать вам свою.

- Блестяще. На тебе, боже, что нам негоже. Думаю, вы понимаете, что я могу одолжить вам свою шпагу только вместе с собой.

- В таком случае, очевидно, вам придется быть моим постоянным секундантом.

- Именно.

- Отлично, отлично. В таком случае, я буду вашим. Так вы согласны?

- По рукам.

...Надо сказать, что соглашение было весьма и весьма удачным: у меня никогда не было проблем с секундантом, а у Кавуа - с оружием, за исключением того случая, когда мы с ним подрались. Впрочем, это произойдет только спустя четыре года по причине, которая в свое время найдет место в этих записках.

Итак, на рождество 1625 года я купил дом на краю квартала Марэ - самого роскошного места Парижа. Моими соседями были отель «Королевские Лилии» и отель Монморанси. Милейший герцог де Монморанси не преминул посетить меня сразу после рождества и произвел самое благоприятное впечатление.

Светские отношения с Монморанси развивались в течение зимы чередой взаимных визитов. Основаны они были на моем глубоком уважении к фамилии соседа и желании соседа иметь хорошие отношения с финансовым министерством. Жена герцога де Монморанси, женщина широких интересов, с увлечением беседовала со мной о геральдике и давности своего рода (здесь мне, признаться, совершенно нечем было похвастать, так как титул достался мне от отца, а отцу - непосредственно от государства). Мы обменивались книгами. Я заказал новую мебель. Так прошла зима.

Весной 1626 года на Малом Королевском Совете среди прочих тем обсуждалась закупка вин для Двора. Дело осложнялось грядущими торжествами - король Англии Карл I решил взять в жены нашу Мадемуазель Генриетту, и праздновать воссоединение двух держав предполагалось с размахом. Его Высокопреосвященство поручил мне инспекцию придворных поставщиков и всей товарной операции, включая сопровождение груза. Таким образом, в начале марта я покинул Париж и отправился в Шампань. В дорогу я взял одну из книг мадам де Монморанси, дабы скрасить невыносимую скуку путешествия по талым дорогам. Она называлась «Последние рыцари Храма. Правдивое жизнеописание оруженосца Великого Магистра Гийома де Боже, потерявшего Палестину, и Великого Магистра Жака де Молэ, потерявшего Храм».

Трясясь в карете и мечтая о глотке горячего вина, я открыл книгу и стал читать.

Глава первая,

где соискатель рыцарского плаща Оливье ле Пен пребывает в Акру, нарушив все свои обеты, и как братья-храмовники помогли ему их восстановить.

В год 1289 в Париж на рыжей лошади въехал некий юноша по имени Оливье. Вид его был столь достопримечателен, что вызвал у Новых ворот недоумение: он был темноволос и изящен с виду, одет в черную распашную котту без гербов и знаков отличия, поперек седла же вез черный тяжелый тюк. Меж тем лошадь его была столь странной апельсиновой масти, что возбуждала насмешки.

«Боже, - подумал я, - мадам де Монморанси дала мне бульварный роман». Но делать было нечего, пришлось читать дальше.

...Поехав от ворот в направлении реки, всадник упал с коня. Его лошадь, измученная долгой дорогой, отдала богу душу. Тогда юноша взял свой тюк на плечо, спросил, где находится квартал булочников, и пошел далее пешком.

Это был третий сын мельника ле Пена из анжуйской деревни Анж. Неизвестен тот капеллан, что обучил его грамоте, но известно, что сей Оливье ле Пен от природы был одарен цветистою речью, каковая впоследствии, как мы увидим, ему пригодится. В Париже он нашел хлебопека, старого должника своего отца, и, взыскав с него долг с помощью просьб, угроз и лести, стал владельцем некого состояния. На половину его в соседней оружейной лавке он купил меч, а в лавке кожевенника - кузнечные рукавицы, оставшуюся же часть спрятал.

После этого он зашел в трактир «У маркитантки», и, назвавшись сьером дес Анжем, спросил пива, бумаги, чернил и перо.

Сев за дальний стол и положив в ноги тюк, означенный Оливье ле Пен, сын мельника, написал на коленке послание следующего содержания:

В восточную Прецепторию Ордена бедных рыцарей Христа и Храма Соломонова, Палестина, крепость Акра. Великому Магистру сеньору Гийому де Боже от его верного вассала Жиля-Антуана де Ла Пена, сьера дес Анж.

Ваше сиятельство! Слава Ордена Храма столь велика, что многие рыцари с радостью отдают ему жизни, а многие отцы - своих сыновей. Посылаю вам оотпрыска моего Оливье, с ним же в дар Ордену мои ленные владения и денежное пожертвование. Мальчик мой полностью вооружен, владеет грамотой, конной ездой и приучен к работе. Господом Богом заклинаю, пристройте гаденыша.

Жиль-Антуан де Ла Пен, сьер дес Анж. 

Таким образом, с помощью подлога, Оливье ле Пен думал обеспечить свое будущее. Оно казалось ему ясным и блестящим, как новенький меч. Единственное, что вызывало его раздумья - незнание, где находится Палестина.

Пока Оливье решал, как ему вернее отправиться в путь, на соседнюю скамью присела нищенка. По виду ее можно было судить, что она исходила немало дорог.

- Не знаешь, добрая дева, где находится Палестина и как мне вернее до нее добраться? - спросил Оливье.

- Знаю, что ведет туда дорога Бенедиктинцев, - ответила нищенка. - А зачем тебе это, прекрасный рыцарь?

- Я хочу вступить там в Орден Храма и стать оруженосцем Великого Магистра, - ответил Оливье.

- Вот как? - грустно сказала нищенка. - Отчего же тебе не живется во Франции, разве мало тут дел?

- Я люблю путешествовать, - сказал Оливье, вздохнув. - Мне невмочь более сидеть в деревне и пережидать дождь. Я люблю солнце.

- Я тоже, - сказала нищенка. - Но солнца в моей жизни отныне нет.

- С тобой случилась какая-то беда? - присмотрелся к ней Оливье. Нищенка была молода, хороша лицом и вся светилась.

- Не знаю. Мой отец дворянин. Но он разорился, и после его смерти все наше имущество было взято за долги. Так я пошла по миру. Но я не жалуюсь... Это не плохо, ходить по дорогам, если б от меня не отвернулись все, кто прежде был со мной любезен... А тот, кого я любила, чей дар я ношу в себе, не узнает меня.

Оливье почувствовал жалость и неожиданную нежность к этой девушке, в душе он поклялся никогда и никого не предавать, не потому, что рыцарю это не пристало, а потому, что это подло.

- Как тебя зовут? - спросил он.

- Теперь меня зовут Сол.

- Сол? Солнце? - рассмеялся Оливье. - Видимо, это и есть то солнце, которого мне так не хватает! Прослушай - не печалься: я привезу тебе из Палестины сокровище Востока, клянусь! - если только найду там то, что тебя достойно. Найду - и подарю тебе. Веришь?

- Верю, - улыбнулась нищенка, и болезненный ее свет засиял ярче. - Только зачем тебе, прекрасный рыцарь, тамплиеры? У них обет целомудрия.

- Я хочу сражаться и видеть мир, - сказал Оливье. - А их окружает легенда. К тому же мне нечего терять.

При этом он подумал, что никогда прежде не принимал всерьез обеты храмовников. Ему было семнадцать лет, и он не представлял, как жить на вечном военном рубеже, если к тому же у него никогда не будет ни женщины, ни имущества, ни свободы.

- Ты любил когда-нибудь? - спросила нищенка-солнце, и Оливье мысленно проклял свою природу.

- Нет, - ответил он с ледяной улыбкой. - У меня нет никакого опыта.

- А у меня он есть... - нищенка подняла печальные, светлые глаза, и Оливье понял, что так Господь посылает ему свое благословение. - Я хочу подарить вам его. Возьмете?

- Да, тысячу раз да.

Они вышли на задний двор трактира, и там Оливье познал женщину, как знак мира, перед грядущей войной. Его тюк был рядом с ним.

- Прощайте, рыцарь, - сказала Сол. - Только скажите, что у вас за ноша?

- Доспехи моего отца, - ответил Оливье.

Неизвестно, откуда у Оливье ле Пена были доспехи, но совершенно точно известно, что у деревенского мельника никогда их не было. Также совершенно точно известно, что в анжуйской часовне Сен-Мишель пропала кираса, украшавшая статую Архангела Михаила в полный рост, отданная кузнецу деревни Анж, дабы тот отполировал и подправил ее надлежащим образом.

Я захлопнул книгу, мысленно пообещав себе сразу по возвращении вернуть ее хозяйке. У автора был шанс написать об интрижке своего героя нечто галантное или по крайней мере непристойное - но он им не воспользовался. Такое преступление против литературы простить нельзя.

По прибытии в Шампань мною были приобретены у поставщиков и оплачены:

  • Мерло - 40 бочек
  • Бордо - 10 бочек
  • Совиньон - 10 бочек
  • Божанси - 50 бочек
  • Бургундская роза - 20 бочек красного, 20 бочек розового
  • Шампанское - 30 бочек
  • Итальянский мускат - 20 бочек
  • Греческое Красное - 20 бочек
  • Испанское Белое - 20 бочек
  • Вермут - 20 бочек
  • Английское черное - 10 бочек
  • Мадейра - 20 бочек
  • Коньяк - пара десятков бутылок в собственное пользование.

На обратной дороге мы свернули в Льеж и примкнули к продуктовым обозам. Дорога из-за груза была медлительной, пустые разговоры эскорта скоро меня утомили. Я был вынужден снова взяться за постылое чтение - оно позволяло мне сохранять кислое выражение лица.

...Год спустя в сумерках к воротам крепости Сен-Жан д'Акр, подошел путник в черном плаще. Его лицо было в копоти и грязи, свой меч он нес через плечо, отягощенное черным тюком. Ворота были закрыты.

- Кто там? Стой во имя Господа! - крикнули со стены по бретонски. Кричавший был не виден в сумерках. На башне зазвенело железо, но высота стен и мрак не позволяли оценить количество защитников.

- Братья! Христиане! - оперся о ворота пришедший. - Откройте ради Христа!

- Кто ты?

- Босеан, - покачнувшись, сказал Оливье ле Пен. Ноша его упала наземь, вслед за ней опустился и он сам. Ворота открылись. Вышли двое - рыцарь в белом и воин в черном с непокрытой головой.

- Я сын анжуйского дворянина, - вымолвил Оливье. - В пяти лье отсюда военный лагерь сарацинов, - добавил он.

- Мы знаем, - сказал рыцарь, протянув руку. - Но не знаем, друг ты нам или враг?

- Проведите меня к Великому Магистру. У меня к нему послание.

- С Кипра? - вздрогнув, поинтересовался рыцарь.

- Из Анжу.

Город-крепость Акра, куда вошел Оливье, последний оплот Иерусалимского королевства христиан, жила по законам военного времени. Рыцари и сержанты Тампля день и ночь возводили укрепления, и ремонтировали стены, разбитые неверными, на улицах горела смола. Женщины Акры были похожи на вдов, и многие являлись таковыми. Юные девы и люди короля подобно теням блуждали по разрушенным улицам, ведущим в порт. Все ждали помощи с моря, но у причала стоял лишь один корабль - тот, что привез сюда беженцев из Триполи.

Король Иерусалимский в плаще простого рыцаря находится у смоляных костров. Жители и защитники Акры, казалось, утратили различия, объединенные общей судьбой - судьбой христиан, завоевателей и потерпевших. Вот их подлинные имена:

Гийом Кипрский - король Иерусалимский
Великий магистр ордена Бедных рыцарей Храма Господня Гийом де Боже
Командор Тибо Годен
Сенешаль Гийом де Кардон
Рыцари Бернар де Фокс
Эмбер де Монморанси
Гийом де Понсон д'Альбре
Амори де Ля Рошель
Жак де Молэ
Жан ле Борне де Сен-Симон
Годфруа де Шарне
Жоффруа де Гондвиль
Гийом де Шанбоне
Бертран де Сартиж
Сержанты Жан де Ля Тур, казначей Дома
Николя де Руж, Маршал Дома
Жерар де Виллье
Эймон де Бурбон
Гийом д'Эрбле
Раймон-Бонасье де Провен, конюший Дома
Жак де Таверни
Оливье де Ла Пен, камергер магистра
Эмери де Вильер-ле-Дюк де Бейль 
Были также пулены и родственники короля Иерусалимского, в том числе:
Алисия Триполитанская, кузина короля
Генрих Лузиньян, дядя короля
Леонора Тулузская
Генрих Мондегаудо
Виллье де Риго
Жерар Монреальский, друг великого магистра тамплиеров.

Воин в черном провел Оливье по умирающему городу в ставку Ордена Храма. Он назвался братом Раймоном (это и был конюший Дома, хотя Оливье в тот час это было неизвестно).

Великий Магистр Гийом де Боже спустился со стен только через три часа.
Еще во Франции, принимая решение связать свою судьбу с церковным рыцарством, Оливье не раз воображал себе этого человека. Его имя было легендарным, и прочему полагалось быть под стать. Он представлялся великаном в блестящей броне, одним ударом способным свалить быка. Постепенно сказочный облик сменился вполне человеческим - Оливье видел ширококостного, представительного вельможу, чьи черные волосы, стриженные в скобку, оттеняются белизной рыцарского плаща, и властное бородатое лицо так похоже на лица библейских царей. Про себя Оливье называл его «Лев пустыни». «Выставьте знамя к Сиону, - шептал он, бредя до крепостных ворот, - ибо выходит лев из своей чащи, чтобы землю твою сделать пустынею...» Сим львом Оливье считал не повелителя врагов, а предводителя рыцарей Храма.

Итак, Великий Магистр, наконец, оказался перед Оливье. Был он худ, светловолос и кроток лицом. Печать Палестины стояла на его облике - печать иссушающей веры, а не праведной ярости. Броню он не носил. Безбородое лицо его неопределенного возраста - лицо северянина и европейца - было бледным, словно никогда не видевшим солнца. Волосы же он, в соответствии с уставом, не стриг, отчего они и вправду напоминали соломенную львиную гриву. В остальном лев пустыни казался агнцем, причем агнцем не местной породы.

Но через миг Оливье понял, что только так и должен выглядеть человек, стоящей во главе воинства христиан. И опустился на колено.

- Как твое имя? - спросил де Боже.

- Оливье.

- Чего ты хочешь?

- Быть с вами, мессир.

- Это ты принес некое послание?

- Вот оно.

Де Боже равнодушно пробежал письмо, пока Оливье пожирал его глазами. Береговой бриз трепал волосы читавшего, отчего они казались клубком живых змей. И вдруг на последних строках губы магистра тронула усмешка. Он перевел взгляд на гонца.

- Что там? - живо спросил тот. - У моего батюшки обнаружился слог?

- Ты читал письмо? - свернув бумагу, сказал магистр.

- Нет, - солгал Оливье.

- Своеобразное чувство юмора. Останься. - И де Боже повернулся спиной. На ней алел крест.

Так Оливье ле Пен, беглый сын мельника из Анжа, путем воровства, подлога, и многих прегрешений достиг предела своих стремлений - Акры и Ордена Храма, куда вело его сердце. Ради белого рыцарства Востока он нарушил послушание отцу, взял чужие деньги и не сохранил целомудрия. Но если бы он не сделал этого - мы никогда не читали бы эту повесть.

«Аминь!» - сказал я, выглянув в окно кареты. К радости моей там уже тянулись предместья Парижа. Ценность книги на мой взгляд состояла лишь в одном - в списке защитников восточной крепости, среди которых числились половина парижской знати. Те же Монморанси и Сен-Симоны, и все ветви Бурбонов. Почему до сих никому не взбрело в голову собрать их в одном месте и создать салон?

Эта мысль меня позабавила - и я снова уткнулся в книгу.

Первое время в крепости Оливье не находил себе места - никто не спешил делать его оруженосцем Магистра, как ему самому того хотелось, мечом он владел посредственно, и куда бы не приходил, везде оказывался лишним. Правда, он отдал свой доспех тому рыцарю в белом, что открыл перед ним ворота - рыцаря звали братом Жаком, его собственный панцирь был разбит. Малая польза, которую он принес, вовсе не утешала Оливье. Город жил по своим законам и не спешил открывать незнакомцу ни свое лицо, ни свою душу.

Однажды Оливье обнаружил, что привезенные им в качестве дара деньги пропали. В поисках их он зашел на конюшню, где проводил много времени с братом Раймоном, и сказал тому о своей беде.

- Возможно, ты потерял их здесь, - сказал Раймон, - но в таком случае кошель давно стоптали лошади. Зачем тебе деньги в этой крепости?

- Это пожертвование, - ответил Оливье. - Разве Ордену не нужны средства?

- Здесь они нам не помогут, - ответил Раймон, - Крепость обречена.

Тем не менее брат Раймон заверил, что в случае нахождения золота непременно скажет о том владельцу, и действительно, через какое-то время он отдал ему пару монет.

- Это все, что я нашел в соломе, - сказал Раймон.

- Похоже, я стал нищим, - сокрушился Оливье.

- Именно! - улыбнулся брат Раймон. - Теперь ты воистину один из нас.

- Нет, - возразил Оливье. - Судьба моя еще не решена, я не имею к Ордену отношения. Не знаю, как мне поступить, чтобы вступить в него.

- Ждать, - ответил Раймон. - Я тоже жду того момента, когда смогу надеть белый плащ.

- Тем не менее мы неравны, - опустил глаза Оливье. - Если завтра нас возьмут штурмом, ты умрешь смертью храмовника, а я - обыденной смертью случайного человека.

- Брат... Оливье, - вымолвил Раймон. - Я вижу в тебе то же горение, что и в собственном сердце. Я чувствую, что ты брат мне более, чем кто-либо. Хотим мы того или нет - мы оба до конца жизни связаны с Орденом, и умрем одной смертью. Это случится очень скоро. Рыцарями Храма нас делает не цвет плаща, а наше отношение друг к другу... Видите этот крест?
На шее брата Раймона висел черный лотарингский крест, усыпанный прозрачными камнями. Он приподнял его за цепь - и протянул Оливье.

- Прекрасная работа, - только и вымолвил тот.

- Возьмите его на память обо мне. Прошу вас.

- Нет, - поднял руки Оливье. - Он слишком дорог. Мне нечем отдарить его.

- Есть. - Раймон приблизился, его темные глаза были прозрачны и пусты, как это бывает у фанатиков и курильщиков гашиша, которых много среди арабов. - Господь любит нас, брат, верь мне... У тебя есть нечто большее... лучшее, чем этот амулет. Не все ценности материальны... Ты ведь знаешь это лучше меня!.. - Раймон раскрыл объятие, и смущенный Оливье, не уверенный ни в чем, обнял своего друга. И в этот момент брат Раймон прильнул к его устам.

...Я отложил книгу, глядя на парижские дома, что качались в окне кареты. Вот, значит, галантность какого рода припас для читателя автор сочинения. Надо полагать, история потери Палестины - это сплошной Содом, а история сожжения тамплиеров в Париже - за него расплата. Я почувствовал, что зеваю, не в силах перечитывать старые сплетни, да еще таким ужасным слогом. Лучше бы мне в руки попали документы, а еще лучше - орденские счета. Счета и списки гораздо выразительнее, чем полагают.


[совсем другой отрывок]

...Однажды, сразу после снятия осады с Ла-Рошели, мы беседовали с господами де Жюссаком и де Кавуа в иезуитской кофейне «Голова сарацина» - той самой, что давно должна была быть обложена налогом, хоть и без того безбожно заламывала цены. Господин де Кавуа праздновал воссоединение с вернувшимся с позиций господином де Жюссаком и его ротой, а я - воссоединение со своим фамильным доспехом, в двух местах пробитом картечью и утратившим наплечник. По этой причине (возврата доспеха, а не его плачевного состояния) я платил.

Обсуждали последние сплетни с театра военных действий.

- Вы бы видели ополчение парижских булочников, господа! - возгласил де Жюссак, выдвигая живот, словно порядки пекарей - его личная заслуга. - Это произвело впечатление даже на Его Величество! Глупцы-гугеноты облизывались на парижские булки, когда мы насаживали их на наши шпаги и поднимали из траншей!

- Да, - с сожалением вздохнул Кавуа, - говорят, там также поднимали на пиках салфетки. Соседская белошвейка хвасталась Мирей, что заполучила королевский заказ на лилии. Помнится, прежде на салфетках вышивали только розы. - И Кавуа подмигнул.

- Истинная правда! - подтвердил я. - Салфетки в розах, их чрезвычайно ценит племянница Его Высокопреосвященства.

- Вот именно, - подкрутил ус де Жюссак. - Салфетки на пиках - на это способны только мушкетеры! Отсидеться в блиндаже в обнимку с жареной курицей - это как раз по ним!

- Да, да, - снова притворно вздохнул Кавуа. - Героический завтрак синей роты. Говорят, вам наваляли. Пари было проспорено, не так ли, мой друг?

- А, - махнул рукой де Жюссак. - Где теперь те победители? Из них легко отделался, я слышал, только господин д'Эрбле!

- Не приятель ли это, - припомнил я, - господина Тродоса? Или как там его?..

- Да уж, - кивнул Кавуа, - они тут задавали перца на конных выездах до отправки под Ла-Рошель. Во имя Ее Величества! - передразнил он. - И уж конечно жареную курицу господин Атос или как там его не пропустил. Не так ли?

- А, пустое, - поморщился де Жюссак, и отхлебнул кофе. - Отменно, отменно! - просмаковал он. - Кстати, господина Тродоса действительно что-то после победы не видно. Полагаю, кардинал ему не простил. Я не встречал его в Лувре.

- Его Высокопреосвященство чуть не спустил с него шкуру, - сообщил Кавуа. - Не взирая на протекторат Анны. Господин мушкетер в бегах.

- Опять чуть не спустил шкуру? - удивился я. - Тишайший господин Тродос... Человек высокой морали, насколько известно, и уже не мальчик.

- Ха-ха-ха! - откинулся Кавуа с кофейной чашкой наперевес. Его расширенные значки были прозрачны и пусты, как у курильщиков опиума. - Я собственными ушами слышал от монсеньора кардинала, что тишайший господин Атос - убийца. Это, сударь мой, приговор!

- Что? - изумился я. - По последним данным Ришелье, этот Атос - только заговорщик.

- Времена быстро меняются, - поставил чашку Кавуа. - Уж вам ли, маркиз, удивляться.

- Именно, - налег на стол животом де Жюссак. - Я слышал точно эту же историю. В нашем лагере болтали, что господину Атосу жена наставила преогромные рога. Размером с Сен-Жерменскую колокольню. Представляете?.. Ха-ха... - де Жюссак откинулся на спинку скамьи. - Она веселилась с целым мушкетерским полком и даже с англичанами. Друг этого дурня Тродоса переспал с ней, не зная, кто она такая! Представляете?

- Потрясающе! - взболтнул я чашку с кофейной гущей. - А разве господин Тродос был женат?

- Был. Вот именно.

- Совершенно очевидно, что жена ему изменяла, - встрял Кавуа. - Он же нигде с ней не появлялся! Я вот ни разу не видел.

- Полагаю, этого несчастного друга господин Тродос и убил, - догадался я. - Надеюсь, хотя бы в честном поединке?

- Нет, сударь мой! - хохотнул де Жюссак. - Тысячу раз нет! Господин Атос поступил как настоящий друг. По мушкетерской мерке, разумеется. Он убил свою жену.

- Да ну? - не поверил я. - Это, знаете ли, чистоплюйство. Госпожа Тродос при ее популярности вполне могла удовлетворить и своего мужа. (Чертов цензор, - кстати припомнил я. - Наследник Клавдия, могильщик Мессалины. Интересно, Анна знала?..)

- Господин Тродос давно имеет репутацию монаха, - пожал плечами Кавуа.

- А правду говорят, что госпожа Тродос была ярой кардиналисткой?

- Более чем, - кивнул де Жюсак. - Да вы ее сто раз видели в приемной Его Высокопреосвященства.

- Что?? - подпрыгнул Кавуа. - Кто ж такая?

- Да наша душечка миледи. Госпожа Тродос.

- Бог мой! - выпустил я чашку. - Так дело не в рогах? Имела место битва двух лагерей?

- Ну, это до конца неизвестно.

- Известно! - изрек Кавуа изменившимся голосом. - Пасьянс сложился. А знаете ли вы, господа, что у душечки миледи на плече клеймо?

- Что?? - подпрыгнул теперь де Жюссак. - Бог мой! Она совратила палача!

- Доподлинно известно, - поднял палец Кавуа, - что она совратила священника.

- Бог мой! - прошептал я, представив собственную участь. - А что, у нас за это тоже клеймят?

- Что, маркиз, не по себе? - подлил масла Кавуа. - Да. Представьте себе.

- Я что-то утратил нить, - нагнулся де Жюссак. - С чего вам, любезный маркиз, не по себе?

- Смущает гражданское законодательство, - кашлянул я. - Сотни людей во Франции спят со священниками, и ничего.

- Ну, - неопределенно махнул рукой де Жюссак, - наверное, госпожа Тродос сделала это бездарно.

- Да уж, после господина Тродоса... - протянул Кавуа.

- Кстати, - сказал я, - господин Атос или Тродос у нас известный почитатель лилий. В лице Ее Величества или из любви к символам... Интересно, он знал?..

- Про лилию на плече? Очевидно, нет. А то представляете, как удобно?.. Почитать символы, не вылезая из постели...

- А я полагаю, - повертел чашку Кавуа, - знал. Потому и не выводил бедную госпожу Тродос в свет. И как беднягу угораздило?..

- Ну, - пожал я плечами, - с моралью господина Тродоса это нетрудно. Он, верно, и не видел своей жены во всей славе Божьей. Какое-то плечо.

- Ха-ха-ха! - разразился Кавуа. - Представляете, открытие? Что это у нас тут, милочка? Стигматы? И давно?..

Де Жюссак поддержал. Веселье продолжалось, пока соседние столики не стали обращать на нас избыточного внимания.

- Да, - сказал де Жюссак. - Никому такого не пожелаешь... Хоть и жаль душечки миледи. Она была ничего.

- Да ладно, - хмыкнул Кавуа. - Куртизанка. Жениться на таких - последнее дело.

- Любовь?.. - предположил я.

- Ах, любезный маркиз, - поморщился Кавуа. - Какая любовь?.. Деньги - это можно понять. Или титул. Душечка миледи какая-то там графиня. Кардинал ее содержал. А господин Тродос - просто Атос, и баста.

- В мушкетеры идет один сброд, - подкрутил ус де Жюссак. - Случись это в рядах гвардии Его Высокопреосвященства - был бы скандал. А у этих не понос, так золотуха.

- Любовь и Проданная честь, - отсмаковал Кавуа. - Пикантно. Что-то из Малерба...

- У Малерба - Любовь и Долг, - поправил я. - Или это у Корнеля?..

- Вообще говоря, - подытожил Жюссак, - жениться надо по расчету. Но найди я на своей жене нечто подобное - я бы ее задушил. А вы?

- А я бы утопил, - ответил Кавуа. - Разумеется, если она при этом не доверенное лицо кардинала.

- Кстати, а что случилось с вашей собственной женой, Кавуа? - спросил я. - Я слышал, она умерла?..

- Да, был грех, - вздохнул Кавуа. - Она переела устриц. Никогда не знаешь, чем кончится семейный ужин... Собственно, по этой причине я и не женюсь... А вы, друг мой?

- А я просто не женюсь, - сказал я. - Я раньше поседею.

[содержание романа даже в первом приближении не раскрыто]

Загрузка...