Проза
Стихи
Проза
Фотографии
Песни
Тампль
Публицистика
Хогвартс
Драматургия
Книга снов
Рисунки и коллажи
Клипы и видео
Проекты и игры
Главная » Проза » Ясная Осень 92 г.


Ясная осень 92-го
 
 
Осень 1792 года выдалась ясной и теплой. Пожалуй, только это и делало нашу жизнь приемлемой: под дождем много не навоюешь. С весны наш полк увяз в гражданской войне, революционная армия потерпела поражение при Лонгви, в начале сентября войсками герцога Брауншвейгского был взят Верден. Командующий армией генерал Ронсен рвал и метал. Наш полк был переброшен под Вальми. Сейчас от него осталась горстка жалких оборванцев, где гвардия и волонтеры почти не отличались друг от друга. Голодные, измотанные люди, дошедшие до состояния скотины, согласные с постоянной грязью и наспех сработанным хлебом из отрубей. Везде, где мы проходили, нам доставались проклятия. Это вызывало глухую тоску и раздражение. Сейчас всем трудно, голод косит сильнее, чем война, но есть вещи первостепенной важности. Молодая республика - как неокрепший жеребенок, едва стоит на ногах. Ни я, ни мои солдаты никогда не брали лишнего. Но везде, где мы проходили, нам доставались одни проклятия.  

* * *

Осень 1792 года выдалась ясной и теплой. Пожалуй, только это и делало нашу жизнь сносной. Дожди превратили бы ее в ад. Я отчаянно скучал. Мальчишеский азарт первых месяцев разбойничьей жизни испарился. Мщение редко выдерживает проверку временем. В отличие от горечи. Это зелье всегда под рукой. Мне кажется, в моих венах течет медленная отрава, моя кровь горька, как кора дуба. Даже моя ненависть больше не вдохновляет меня. Карне говорит - настоящая ненависть не горит, а медленно тлеет долгие годы. Но у меня нет долгих лет. Ничего нет. Ни дома, ни отца, ни своей земли, ни своего имени. Моей страны тоже нет. Птицам небесным есть где приклонить голову, а сыну человеческому - не дано.

 

Единственное, что мне удалось отвоевать из небытия - старая книга. Та поэма, которую я читал в свою последнюю ночь перед смертью. Песнь о Роланде.

 

Смерть. Она давно перестала удивлять меня или страшить. Все мы так или иначе пережили ее. Мы - бывшие. Бывшие сыновья, бывшие возлюбленные, бывшие архитекторы парков, бывшие дегустаторы вин, преподаватели латыни, танцев и музыки, бывшие друзья, бывшие подданные Его Величества.

 

Наши тела пережили нашу смерть, в них до сих пор теплится подобие существования, но это существование призраков.

 

* * *

В последних числах сентября в Сен-Кло нас нагнал комиссар Национальной гвардии с пакетом. Он был послан только что созванным Конвентом. В пакете было два письма - от Комитета Национальной Обороны за подписью гражданина Франсуа Венсана и личное письмо от помощника прокурора Национальной судебной палаты гражданина Шарля Леви. Первое говорило об обширном наступлении реакции по всему центру страны, о повальных мятежах в Вандее и общенациональном заговоре «белых париков». Второе было адресовано мне как капитану гвардии и патриоту. В нем указывалось на точное местонахождение одной из реакционных шаек, которую надо немедленно обнаружить в лесах Сент-Омера, арестовать ее главаря и привезти того в Париж. Если арест по каким-либо причинам совершить не удастся - парижский суд примет мои резоны и подробности смерти мятежников.

 

Письмо гражданина Леви заставило меня задуматься. Он, как и я, был родом из Лиона. До событий 14 июля он имел там юридическую практику, получая за нее жалкие гроши. Я помнил его почти с детства - контора его работодателя была по соседству с кармелитским интернатом, где сестры-наставницы пытались сделать из нас образованный товар. Пропуская уроки, я видел его сизый парик, склоненный над конторкой. Один раз во время драки он вступился за меня, по своей привычке лезть не в свое дело. Это дало ему повод познакомиться с моей матерью. Я не испытывал к нему добрых чувств. Мать научила меня не доверять снисходительным господам, даже если они получают гроши. Их забота всегда - не более, чем лицемерие. К счастью, революция все расставила по местам. Гражданин Леви перебрался в Париж, выбросил парик и занял достойное место среди патриотов.

 

Я давно смотрел на гражданина Леви как на ровню, десять лет разницы между нами стерлись, как и мелко-сословные различия. На принятии Конституции Учредительным собранием я стоял в оцеплении, охраняя гражданина Леви и полсотни таких же штатских, как он. Конечно, они делали нечто грандиозное. Но без нас, простых солдат республики, они не подписали бы ни одного пункта. Каждый тогда это понимал. Когда Людовика Капета взяли под арест - это сделали не судейские, а национальные гвардейцы. Теперь времена изменились. Штатский гражданин Леви отдает приказ - пусть даже в виде личного письма - и национальная гвардия обязана повиноваться. Значит ли это, что равенство - не более, чем миф? 

 

* * *

Иногда мне кажется, что я сплю. Окружающие меня люди тоже не кажутся мне в полной мере бодрствующими. Часть их сознания находится в недоступной дали, где каждый доживает прошлую или несбыточную жизнь. Я мало говорю с ними, по известным причинам, но они и друг с другом почти не говорят. Это немота гордости. Если б любой из них дал волю языку - нас затопила бы безысходность. Я не знаю, отчего современные люди так слабы, жалки и ломки. Каждый из нас презирает всех. Мы не приучены выставлять свои истинные чувства напоказ, кроме похоти или скепсиса. Сомнительно, что последние имеют хоть какое-то отношение к действительному положению вещей. Это норма поведения, не более. Мне сложно представить нас в тех обстоятельствах, которыми нас кормили учителя, рассказывая о деяниях предков. Вот и сейчас во всей «Песне о Роланде» единственный мотив мне кажется верным - тема предательства. Дорогой мой Виктор, что ты наделал?

 

* * *

В середине октября мы добрались до Сент-Омера. Слухи о победе при Вальми нагнали нас в пути, и гвардия чертыхалась. Вместо славы, триумфа и опьянения общей победой ей досталась жалкая роль. Охота за «белыми париками», зажегшая было сердца жаждой справедливости, представлялась теперь предприятием сомнительным и опасным. Ночные заморозки гнали нас вперед едва ли не сильнее, чем распоряжение Конвента. Деревни попадались все реже, среди моих людей начался ропот. Три ополченца совершили побег. Лейтенант Берни выстрелил в них, догнав у овражной речки. В осеннем лесу трудно промазать, и зверь и беглец как на ладони. К несчастью, зверья тут давно не осталось. «Белые парики» извели его еще в прошлом году. 

* * *

Вернулся Карне. Он связался с австрийцами. Привез обоз. Мы долго смеялись, глядя на его дурацкий вид - бедняга выдавал себя за кожевенника, депутата Нантской коммуны. Неподражаемым образом Карне описал историю своих злоключений, дважды повторил, как его задержал республиканский патруль, с которым он битый час пел их патриотические песни о народной славе, отечестве и подлецах-аристократах. Он даже исполнил нам пару куплетов. Большинство не выдержало, и сломалось на припеве.

 

Смех помогает сносить наше положение. В обозе прибыл порох, новые ружья, одеяла и духи. Чудовищное сочетание, от которого ломит зубы...

 

О Викторе никаких известий. Желаю ему скорейшей и мучительной смерти. К несчастью, я не верю в справедливость. Особенно теперь, когда ОНИ проповедуют ее на всех углах. 

* * *

Сент-Омер было именем деревушки, сгруппированной вокруг развалин одноименного замка. Он был новой постройки - середины прошлого века, на обгоревшем фасаде сохранилась лепнина. По виду это был типичный отель, но местные жители упорно именовали его замком, памятуя, что до теперешнего убожества здесь всегда стоял замок, а в замке всегда сидели мятежные «белые парики», последние из которых получили по заслугам во времена Фронды. Замок разрушили пушками и динамитом, но «белые парики» ничему не научились и остались на прежнем месте родовых владений. Даже теперь, рядом с развалинами.

 

Мужик, с которым я говорил, похоже, не испытывал к «белым парикам» никаких чувств, говорил обстоятельно, вытирая об штаны перепачканные руки. Вилы, которыми он греб навоз, привалились к его плечу.

 

- Как имя их главаря? - без обиняков спросил я.

 

- Ролан де Сент-Омер, - перехватил вилы мужик. - Но не старый граф, а молодой. Старый два года назад помер. Теперь молодой заправляет, черт. Ну ничего, молодой тоже скоро помрет, подраненый он. Зиму, думаю, не сдюжит.

 

- Тяжелое ранение? - насторожился я.

 

- А пес его знает, говорят, голову чуть не снесло.

 

- Кто же так постарался? Наши? Или свои?

 

- Кто ж теперь разберет, поди спроси, коли найдешь. Но народ говорит, видели его, кровью харкал, наш дровосек на него набрел на Иванов день.

 

- И что?

 

- Ничего. До опушки дотащил.

 

- Отчего не убил?

 

- Как можно, все ж молодой господин... Бывший, конечно... Его папаша нам, бывало, на рождество гулянье давал в прежние времена, даже шутихи запускал... Негоже господского сына как татя в спину.

 

- Хорошо. Скажи теперь, сколько у вашего Сент-Омера людей?

 

- Дюжины три, думаю. Летом было.

 

- Все ваши?

 

- Не знаю. Может, и «парики» тоже. Окрестные.

 

- Хорошо вы устроились. Не стыдно перед республикой?

 

- А чего? Мы же ничего такого не делаем, мы тут все за революцию, за свободу. Никто «париков» не жалует, видишь сам, гражданин, коли они по лесу прячутся.

 

- Жаловать не жалуете, а кормите их, как прежде...

 

- Ага, разлетелись. Самим нечего...

 

- Жалеете, небось, барина вашего?

 

- Да чего его жалеть? Один черт, зиму не переживет.

 

- А где дровосек, которого ты поминал?

 

- Пятый двор от реки.

 

Места для постоя в деревне не было, селить же людей по дворам было бы преступной халатностью. Скоро зарядят дожди. Тогда-то впервые я и обратил внимание на развалины графского дома. Лейтенант Берни с пятеркой гвардейцев пошел на разведку - интересовало состояние кровли и пола на нижних этажах, а так же смотровая площадка. Волонтеры разбили временный лагерь.

 

...Дровосека я заметил издали. Медленно волоча ноги под вязанками хвороста, он брел вдоль изгороди, и, судя по всему, ничуть не удивился.

 

- Да здравствует свобода, - сказал он вместо приветствия. Его тон по непонятной причине меня задел.

 

- Твой господин передает тебе привет, - сказал я, - и велит долго жить.

 

- Помер что ли? - глянул из-под кустистой брови дровосек.

 

- Это дело ближайшего времени, если ты не поможешь нам, - ответил я.

 

- А, - кивнул дровосек и уставился в землю.

 

- Ты окажешь большую услугу республике, если скажешь, как выглядит Ролан де Сент-Омер.

 

- Чтоб, значит, вы его вернее прибили? - поставил вязанку на землю дровосек.

 

- Ни в коем случае. Никто из нас не намерен убивать его. Я хочу его спасти.

 

- А, - кивнул дровосек и замолчал. Совершенно непонятно, как разговаривать с этими людьми.

 

- Слушай, - сказал я, - до прихода в гвардию я был нищим. Сейчас республика дала мне все. Но я не хочу пользоваться ни одной привилегией военного перед простым народом. Зачем мне угрожать тебе?

 

- Чтоб я сказал, - высморкался дровосек. Грозить ему, конечно, не имело смысла, поскольку это роняло честь мундира и республики.

 

- Послушай, - сказал я, - я хочу встретиться с Сент-Омером и провести с ним переговоры. Мне необходимо знать, как он выглядит, чтобы по оплошности мои солдаты не причинили ему вреда.

 

- А, - снова ответил дровосек. - Так это. Пойди в лес один, да покричи. У него там посты. Авось проведут.

 

- А как я узнаю, что меня проведут именно к Сент-Омеру?

 

Дровосек уставился на меня, как на помешанного.

 

- Так он на старого папашу своего похож, одно лицо, - хмыкнул он. - Не перепутаешь.

 

- Папаши его, видишь ли, я никогда не видел.

 

- А, - кивнул дровосек. Помолчал, покачиваясь на пятках, потом подхватил вязанку и прошел на двор. Совершенно непонятно, как разговаривать с такими людьми.

 

По дороге к лагерю ко мне выбежал наш волонтер Николя-пузан. Пузаном его прозвали за отвратительную привычку прятать за шиворот все съестное, что подвернется под руку, отчего его засаленная рубаха на животе становилась похожа на зоб.

 

- Капитан! - кричал он, - ты один? А лейтенант не вернулся?

 

- Лейтенант разведывает в замке, - ответил я. Пузан побледнел.

 

- Капитан, туда нельзя! - взмахнул он руками.

 

- Что? - кажется, я тоже побледнел. - Там «парики»?

 

Внезапная догадка пронзила меня холодом. Как можно было быть таким болваном? Разумеется, в замке засада «париков», и как отвечать перед Конвентом за преступную глупость, я не представлял.

 

- Нет, хуже! - вращал глазами Пузан.

 

- Говори, - дрогнувшим голосом велел я.

 

- В деревне все говорят - в замок нельзя ходить, там Черная Голова.

 

- Чья голова?

 

- Черная Голова, проклятье Сент-Омера.

 

- Что ты мелешь? Что, в замке призрак?

 

- Ну да, ихнее проклятье! Никто из деревенских туда ни ногой с тех пор, как был пожар! Там старый фундамент под домом. Черная Голова своих не трогает. А чужих насмерть!

 

...Меня отпустило, рука сама поднялась благодарно перекреститься, но вовремя задержалась. Через миг во мне уже все клокотало.

 

- Что ж ты, мерзавец, делаешь? - схватил я Пузана за ворот. - Старушечьи сплетни несешь? Тебе, шпане, революция все привидения еще в 89 году отменила! Ты же свободный, разумный человек!

 

- Революция и бога в Париже отменила, - тряс зубами Пузан. - А только тут оно все как было осталось.

 

- Еще раз услышу эту блажь - на гауптвахту! - жестко сказал я, отпуская волонтера. Я был раздосадован на себя за то, что послал людей в замок, не подумав об опасности. Кто знает, вдруг там и в самом деле засада?

 

...Засады в замке не оказалось. Ребята вернулись довольные - первый этаж пострадал лишь частично, комнаты в глубине годились для жилья. Большая центральная зала протекала, но для конюшни была сносной. Второй этаж, где располагались господские спальни, был в плохом состоянии, все выгорело, кроме двух маленьких комнат, ни в одной из которых не было стекол, остовы старых вязов тянулись вдоль окон до кровли. Крыша почти везде отсутствовала. С задней стороны дома когда-то был парк. В нем по мраморному ложу тек ручей.

 

Мы заняли этот пост, пока не стемнело. Пожалуй, это было лучшим из всех возможных решений - из остатков мансарды местность хорошо просматривалась во все стороны, вплоть до леса. Первый этаж был полностью пригоден для жилья. Мы сломали одно перекрытие, и превратили две комнаты в казарму. Ребята нашли стол и дубовое кресло, то и другое в хорошем состоянии. Удивительно, что вся мебель убереглась от кражи. Дерева для топки здесь было в избытке.

 

Второй этаж выглядел жалко, смолистая гарь за год въелась в балки, стропила и камень, настоящее жерло печи. Одна из обугленных дверей вела через пустое помещение в комнату с кроватью, потолок висел лишь над ложем. Странная картина - словно дверь к алтарю. Из всего дома это единственный уголок, где прошлое сохранилось относительно целым. Золотисто-голубая обивка стен, потолочные панели в амурах под налетам сажи, серый, облизанный гарью балдахин, инкрустированная эмалью огромная кровать. Финал моего странствия по чужому жилищу. Удивительно, что от всего старого режима осталась только постель. Очевидно, это и было самой сутью прежнего порядка.

 

* * * 

 

У нас новости. Прибыли две дюжины республиканцев во главе с молодым идиотом. Это что-то новое. Очевидно, слухи о наших летних демаршах просочились, куда следует. Надеюсь, теперь будет не так скучно. Скоро зарядят дожди.

 

* * * 

 

Не могу не упомянуть еще одной детали. Когда я спустился, наши ребята, хохоча, толклись у дубового кресла. Оказывается, кто-то из них нашел в доме обгорелый портрет, и теперь все они по очереди плевали в него с трех шагов. Портрет был приставлен к высокой спинке и понять, кто на нем изображен, было нетрудно. В углу сохранилась подпись охрой: «Граф Пьер-Ролан де Сент-Омер, почетный член Французской Академии». Я отогнал ребят и уставился на своего врага. Если дровосек был прав, что у папаши и сына одно лицо, то более высокомерной и мерзкой личности я не встречал. Под копотью и грязью угадывался многоярусный парик, лунного цвета кожа, толстый рот и бесцветный, мутный глаз. Я велел отмыть плевки и сажу, дабы все имели представление, как выглядит наш противник.

 

Разумеется, как только все устроились, привязали лошадей, выставили караул и запалили на полу костер, пошли разговоры о замке, призраках и свидетельствах очевидцев. Ни унять эти разговоры, ни перевести их в иное русло мне не удалось. Даже наши гвардейцы навострили уши и блестели глазами, словно речь шла о максимуме цен или казни короля.

 

Суть собранных в деревне нелепиц сводилась к следующему. В стародавние времена дальний предок Сент-Омера возвел замок и перед смертью завещал его своему единственному сыну. А единственный сын поехал в крестовый поход, и там сгинул на несколько лет. Замок перешел побочным родственникам, двоюродному племяннику вроде. И вдруг сын вернулся, да не один, а с белыми монахами. И сказал, что замок и все его владения теперь переходят тому ордену, который он и восемь его друзей основали в Палестине, и будет теперь здесь не частное владение, а командорство. Побочные родственники были неприятно удивлены и замок отдавать отказались. Белые монахи грозили крестом и мечом, но все бесполезно. Дело пошло к королю и в Рим, Папа тогдашний велел замок освободить, поскольку церковный орден - это благо, одним словом, разгорелся скандал. Пока родня племянника не желала выезжать, белые из ордена заселились в замок силой оружия, перебив челядь. А племянник Сент-Омера, что съезжать не хотел, по случайности самим Сент-Омером был убит. Говорят, он был совсем молодой, а Сент-Омер пригвоздил его к воротам арбалетным болтом прямо в горло. Перед смертью он проклял Сент-Омера, его орден, Палестину, Папу, короля и всех потомков Сент-Омера до двенадцатого колена. Сент-Омер так на проклятье озлился, что велел труп не предавать земле, пока не почернеет и не сгниет. И вот теперь постоянно в замке появляется черная голова сент-омерова побочного предка, появляется в самые поворотные моменты - свадьба, поминки, рождение или окружной бал - и впивается кому-нибудь в горло. Прямых потомков проклятого Сент-Омера давно не осталось, нынешние - это как раз потомки того, убитого, поэтому их Голова не трогает. А их обидчиков или чужаков - запросто.

 

- Враки, - заверил лейтенант Берни, прочищая шомполом дуло.

 

- А ты знаешь, что с Папой-то и королем приключилось? - налетел на него Пузан.

 

- Знаю, все они умерли, - философски ответил лейтенант, и все заржали, кроме Пузана.

 

- Ага, умерли! Они этот дурацкий орден прокляли и казнили! А орден потом проклял их!

 

- Что-то многовато проклятий на один фундамент, - заметил сержант.

 

- А еще говорят, орден тот казнили, потому что он в Палестине что-то натворил!

 

- Наверное, Христа распял, - вытер шомпол лейтенант. Ребята снова заржали.

 

- Но ведь сработало же! Всем досталось! - не унимался Пузан.

 

- Верили, оттого и сработало, - встал сержант. - А мне лично наплевать. Я не Папа.

 

- Верно, пусть «парики» дрожат, особо кто с королями в родстве.

 

- А еще говорят, что у Головы, то есть племянника, невеста была, и с ней тоже вышло несчастье. Мертвого младенца родила от Головы!

 

- А еще говорят, при короле-солнце Голова загрызла фаворитку королевы, когда они здесь останавливались.

 

- Нет, сперва Голова укусила Мазарини, и тот велел сровнять замок с землей. Но на этом месте построили дом, и сам король приехал сюда праздновать, вроде, теперь безопасно... И вот тут Голова... 

 

- Да хватит уже!

 

- А еще говорят, эту голову у ихнего ордена король торговал. Вроде, тайна в ней и сила большая, хотел себе ее. Но монахи белые не отдали, и оттого их всех сожгли.

 

- На Еврейском Острове, - сказал лейтенант, и все снова заржали, у меня же в этот миг в голове разом всплыли все интернатские уроки. Я посмотрел на лейтенанта - и понял, что он тоже знает, о чем идет речь.

 

- Похоже, кое-что тут правда, - кашлянув, сказал я.

 

- Конечно, правда! - вскочил Пузан. - А ты, гражданин, все на гауптвахту, да за шиворот! А я вот, будь моя воля, ни ночи бы тут ни остался!

 

- Да не про голову, бестолочь, а про белых монахов и проклятье.

 

- Ясно, про проклятье! Это Голова и есть!

 

Тут за нашими спинами раздался топот, и в проеме двери возник взъерошенный часовой.

 

- Наверху свет! - закричал он. - Капитан, там за деревьями светится!

 

- На небе? - обернулся лейтенант.

 

- На втором этаже! И там чья-то голова!

 

Все вскочили, хватая ружья и пики. Волонтеры сбились в кучу, пара-тройка их них перекрестилась, сержант и пара гвардейцев выскочили наружу вслед за часовым.

 

- Оставаться на месте! - приказал лейтенант.

 

- Остаешься за главного, - крикнул я, устремляясь к внутренней лестнице. Если свет горел на втором этаже, добраться до него можно только изнутри дома. Я бежал и проклинал глупцов, с которыми связалась республика. Главным из них был я.

 

Второй этаж был черен и пуст, сверху накрапывало. Небо было затянуто тучами. Единственное место, где что-то могло светиться - две оставшиеся комнаты.

 

...Пнув обугленную дверь, я не поверил глазам. Можно было ждать чего угодно - спешно скрывающегося в выбитом окне противника, проблеска второпях задуваемой свечи, выстрела в грудь. Картина же, открывшаяся мне, была фантастической.

 

В простреле дверей виднелась освещенная двумя свечами кровать, еще более походившая на алтарь посреди руин. Между мной и ей была завеса мороси. И на этой кровати полулежал человек. У него или, скорее, у нее были длинные черные волосы и белая сорочка - все, что я успел разглядеть сквозь сизый в саже балдахин. При тусклом освещении вся картина была словно в дыму.

 

- Кто здесь? - громко спросил я, шагая к дверному проему.

 

Мне молча сделали пригласительный жест - я переступил порог и потерял сознание.

 

...Когда я очнулся, света не было. Снизу раздавались беспорядочные выстрелы. Шел дождь. Затылок мой ныл, что совершенно точно указывало на удар прикладом. Разумеется, я получил его, едва моя голова сунулась в дверь. Меня душила ярость. Теперь упущено все - и враги, и честь мундира.

 

Я совершенно не представлял, что здесь произошло. Ясно было одно - какие-то мерзавцы пробрались в дом и разыграли непристойный балаган, на который я повелся как младенец.

 

Потирая затылок, я подошел к кровати. Ничего. Никаких следов присутствия. Однако я не Николя-пузан, чтобы бредить призраками. Я нагнулся и пошарил рукой под кроватью. Раньше надо было это делать! Потому что под кроватью я нащупал шов люка.

 

Света не было, и разглядеть что-либо было невозможно. Я навалился на кровать, чтобы сдвинуть ее с места. Не тут-то было. Она казалась намертво прикрученной к полу. Мысли мои лихорадочно неслись. Куда делись мерзавцы? Неужели этот люк ведет наружу? Если это тайник? Были ли мерзавцы «париками» из шайки Сент-Омера или это проделки деревенщины? Кто был на кровати - мужчина или женщина? Может, это дочка дровосека, если она у него есть? Кто ударил меня по голове? Дровосек? И - главное - а как там мои гвардейцы? Подстрелили они кого-нибудь? И - самое главное - как я объясню им мое отсутствие?

 

...Внизу галдели.

 

- Капитан! - заорал сержант, едва я появился. - Тут творится что-то не то!

 

- Я точно видел голову! В окне! А потом погас свет и все исчезло!

 

- Если б из окна спустились, мы бы не пропустили!

 

- Вы обыскивали дом? - спросил я.

 

- Да не было тут никого! Точно! Если был кто живой, куда ему деться?

 

- Вы обыскивали дом? - взвыл я.

 

- Парни немного побегали, постреляли снаружи...

 

- Где ты был? - обступили меня.

 

- Я был наверху, - ответил я как мог хладнокровно. - И теперь мне нужны четыре- пять крепких парней, и свет.

 

Все это моментально было мне предоставлено, и мы понеслись наверх. По дороге мне постоянно казалось, что за нами крадутся тени, прячась в нишах стен, как только кто оборачивался, и я понимал, что даже в разрушенном доме можно долго оставаться невидимым, имея дело с такими остолопами, как мы. Наверняка, наверняка тут есть потайные ходы и скрытые двери! В самых обгорелых и непритязательных местах! Тут на каждом шагу предательство! Чего еще ждать от «бывших»?.. Ну ладно, - пообещал я себе. - Утром я пересмотрю здесь каждую пядь.

 

В комнате с кроватью меня ждало известное разочарование. Кровать действительно была приварена к полу. Большие медные шляпки клепок, позеленевшие от сырости и времени, не давали никакой надежды передвинуть это монструозное творение. Кровать казалась прочнее самого дома. Ребята потыкали в нее прикладами, пропороли перину - бесполезно. Сержант подал любопытную мысль положить под нее динамит и взорвать к известной матери, но его вовремя сдержали - здешний пол служил потолком комнате, смежной с конюшней, в ней было решено устроить склад.

 

Пришлось сгибаться в три погибели и лезть под кровать. Действительно, под ней находился люк. Замок с него сбили довольно быстро. Это оказалась вместительная камера, где можно спрятать человека, если того потребуют крайние обстоятельства.

 

- Что, что там внутри? - дергали меня ребята за ноги.

 

- Кости сент-омеровой девки?

 

- Может, там секретная переписка?..

 

- Может, там золото?..

 

Внутри было совершенно пусто. Ничего, кроме нескольких пуль, я не нашел.

 

Зато на обратном пути вниз я нашел нечто более важное. Веревку, ведущую из окна второго этажа напротив лестницы. 

* * *

Эти солдаты республики невыносимы. Нет ничего хуже зарвавшейся черни. Они не умеют стрелять. Они непроходимо глупы и напыщенны. Они трусливы. Господь, неужели ОНИ теперь станут всем заправлять? Во что они превратятся, хлебнув безнаказанности?

 

Мои люди в деревне еле терпят их поборы. Но делать нечего. 

* * *

На следующий день я занялся домом, отправив в деревню двух волонтеров. Им предстояло выяснить, живут ли здесь черноволосые девицы, и где мы можем взять провиант.

 

Ночной побег был совершен из окна. Оно выходило на торец здания, где никто не догадался выставить караул. Нижнее парное окно было заколочено. Это значило, что после пожара тут кто-то уже бывал. Одно утешало - если прошлой ночью сюда сунулись, теперь надолго остерегутся.

 

Разумеется, ни одной живой душе я не сказал, что видел накануне. При свете дня я и сам сомневался, не было ли все плодом усталого воображения, весь вечер занятого дурацкими историями про призраков. Единственным непреложным фактом было то, что незримый противник чуть не проломил мне голову. Сейчас на ней красовалась изрядная шишка.

 

Потом я сменил караул, назначил лейтенанта Берни старшим - и отправился в деревню.

 

Была середина дня, но дворы словно вымерли. Ни одной живой души. Я постучал наугад в покосившиеся окна. Открыла хмурая грудастая баба.

 

- Национальная гвардия республики, - зло сказал я.

 

- Заходи, - в тон мне буркнула баба.

 

Скрипнула дверь.

 

- Здравствуй, гражданка, - пожал я ее коричневую руку. - Я капитан Десанж, собираю сведения о вашем бывшем сеньоре Сент-Омере. Скажи мне, появляется ли он в деревне или возле своего дома?

 

Баба пожала плечами.

 

- А как он выглядит?

 

Баба покосилась на мою форму.

 

- Обычно, - ответила она. - Как все они.

 

- Кто - они?

 

- Ну, лесовики. Ружье, башлык, сапоги болотные.

 

- Нет, не одежда. Какое у него лицо, возраст?

 

- Я, гражданин, не помню уже. Я господского сына при папаше его только видела. Один раз.

 

- Каков он тебе показался?

 

- Опрятный. Камзольчик голубенький, чулочки белые...

 

- А глаза?

 

- Глазки вострые. Цвет не разглядела, далеко стояла. Вот бровки - да. Бровки черные.

 

- А волосы?

 

- Волосы светлые. Кудри по всей голове... Белые волосы.

 

- Белые?..

 

- Ну да. На парике.

 

- И все?... - я начал терять терпение.

 

- Что видела - все сказала, вот те крест.

 

- А лет ему сколько? Примерно?

 

- Это точно могу сказать. Семь годков ему было.

 

- Дура старая! - не сдержался я.

 

- Ступай, поищи поумней, - фыркнула баба.

 

- Сейчас ему сколько лет? - надвинулся я.

 

- Ну, тебя-то постарше...

 

- Насколько постарше??

 

- Ну, точно я не скажу. Вот тебе я в матери гожусь. А ему - не знаю... Не прикидывала. А матушка его, царство ей небесное, померла при родах. Красавица была. Глазки вострые, кудри белые по всей голове...

 

- Тьфу! - подытожил я в сердцах. Совершенно очевидно, что правды здесь ни от кого не добиться. Очень странное чувство - ощущать себя глупцом.

 

Стал накрапывать дождь. Пьянящий запах мокнущего сена и стога, крытые темной дерюгой, уводили мысли далеко от войны. Но забываться было нельзя. Я поспешил в замок.

 

В замке было две новости. Отмыли и отчистили потрет папаши Сент-Омера. Вся левая половина обуглилась, так что кроме тщательно выписанного уха, губастого рта, одного болотного глаза и башни парика ничего нельзя было разобрать. А глазки-то да, глазки востренькие, - вспомнил я и снова сплюнул.

 

Вторая новость была неприятная. Один из волонтеров, что ходил по дворам по части провианта, был найден мертвым его же товарищем. Они разошлись и условились встретиться у места первой стоянки. На этой стоянке волонтер был проколот пикой, на его груди была записка:

 

«Немедленно освободите мой дом. Граф де Сент-Омер»

 

Чернила от дождя расплылись, но угроза от этого ничуть не потеряла. Дюжины три «париков» - это много. Ровно на одну дюжину больше, чем у меня. Что делать, если они осадят нас и перебьют? Если мы сунемся в лес - будет еще хуже, там у них все преимущества. Похоже, из загонщиков мы превратились в дичь. Это было несправедливо и неприятно.

 

- Укрепите все входы, - отдал я приказ. Но что толку? Им-то ничто не мешает взорвать развалины вместе с нами. Я даже не знаю возможностей их арсенала!

 

...Ночь прошла голодно и тревожно. Снова слышались выстрелы снаружи. Со смотровой площадки было не видно ни зги. Только черная ночь, моросящий дождь, обложные тучи. Утром еще один волонтер был найден мертвым. 

* * *

Я ненавижу дилетантов. Это мой главный порок. Я глубоко и осознанно ненавижу мракобесов всех мастей, плебеев всех мастей, атеистов всех мастей, пустомель всех мастей и любых спасителей нации. Они превозносят свободу, не смея ступить ни шага. Для них свобода - это повесить нас на фонарях и спать на нашем белье. Смутные, алчные, грешные потемки.

 

Впрочем, ненависть моя не блещет ни силой, ни новизной. К ней примешивается толика жалости, и это странно для меня самого. Капитан голодранцев, например, не вызывает во мне никаких чувств, кроме удивления. Как можно быть таким мямлей при таких выигрышных природных данных? Он никогда не сделает военной карьеры. Не знаю, где прошло его детство. Я бы предположил, что в церковно-приходской школе. 

* * * 

Утром мы собрали военный совет. Картина вырисовывалась плохая. Ни людей, ни провианта, достаточного для нормальных военных действий, у нас нет, в деревне - форменный заговор против республики, информации о враге нет, но, судя по его активности, все преимущества на его стороне. Насильно обирать дворы мы не можем - это путь мародерства, неприемлемый для солдат республики. Лозунг «Свобода или смерть» приобретал все более печальные черты.

 

Наконец, я нашел единственное верное решение. Написать в Париж и потребовать помощи. Как ни бесславно было расписываться в своем бессилии - похоже, где-то вояки из столицы просчитались.

 

Я написал два письма - на имя гражданина Венсана в Комитет Национальной Обороны и на имя Шарля Леви. Второе - подробное и обстоятельное. Кроме того, я просил его прислать сюда кого-либо из членов Конвента с полными полномочиями, дабы избежать осложнений с местным населением и накладками в командовании.

 

Сержант уехал. По его лицу было видно, что бежать отсюда - даже по полной опасностей территории - куда лучше, чем быть запертым в клетке.

 

Вечером ребята сделали вылазку в деревню. Остановить их было невозможно. Они принесли мешок муки, проросшие овощи и двух кур. И, конечно, проклятия местного населения.

 

Это была первая ночь без стрельбы. Надо сказать, что мы не выставили часовых снаружи, дабы не иметь наутро потерь. Все возможные лазы охранялись изнутри. Я дважды совершал обход. Все было тихо.

 

Перед рассветом я поднялся наверх. Не могу объяснить себе, почему. Что-то помимо воли связало меня с верхней комнатой, словно она полна невиданных чудес, а не сырости и выпотрошенного белья.

 

Вот обугленная дверь. Неожиданная мысль посетила меня - что, если здесь и правда обитают призраки? Мамаша, папаша, смерть при родах, белые кудряшки... Что именно и сколько именно помнит эта неподъемная старая кровать?..

 

Я открыл обугленную дверь. Стены без потолка источали застарелый запах гари. Эту дверь - понял я, - давно пора выломать. Нелепо выглядит дверь в стене, ведущая в никуда.

 

Впереди было темно, ткань балдахина шевелилась. Нога моя сама собой замерла. Ткань шевелилась.

 

- Кто здесь? - крикнул я. Тишина.

 

Я стоял на пороге, пока не понял, что один. Тем не менее, осторожность никогда не повредит.

 

Не знаю, почему я подошел к кровати и сел на нее. Возможно, я понял, что ничего не знаю о моем враге, единственное, что есть у меня от него - эта кровать, кровать, не вызывающая ничего, кроме отвращения. Огромный родовой склеп. Сколько предков Сент-Омера умерло на ней, пропитав ее смертным потом? Сколько измен она видела? Одним словом, не знаю, почему я сел на эту кровать. Очевидно, это было не случайно. Потому что в бедро мне тут же уткнулся булыжник. Под булыжником была записка.

 

...Мне показалось, пол подо мной покачнулся. Что же тут в самом деле творится?

 

Я выскочил на лестницу, где прыгали отсветы огня снизу. В записке значилось:

 

«Дорогой капитан, прошу в 24 часа освободить мой дом, иначе Ролан протрубит в рог. Ваш Сент-Омер».

 

Я ничего не понял про рог. Тон записки был доверительным и потому омерзительным. Понятно же было одно. Я стал жертвой приватной переписки. 

* * * 

...Мне снится мой дом, запах дорогого табака в курительной комнате, кофейный запах столовых приборов, аромат цветущих лип, старый парк под моим окном. Осенняя горечь прелых листьев, что лилась через раскрытые ставни. Звуки клавесина, дурацкие дуэты, которые мы пели с Виктором и Анной. Ее руки пахли миндалем. Мне снятся прочитанные книги - шорох желтых страниц, черные строки, смешавшиеся перед глазами, тень от свечи. Скачи, неистовый Роланд, скачи на помощь сюзерену, твой меч, давно не пивший крови, блестит на солнце, как огонь... Глупый Виктор, почему ты не поступил так, почему?.. 

* * * 

Следующий день был ужасен. У выезда из деревни парни нашли нашего сержанта с простреленной головой. Они издалека узнали его лошадь. Все письма при нем были вскрыты. За ремень было заткнуто очередное письмо:

 

«Дорогой капитан, я счастлив, что произвел на вас большое впечатление. Иметь дело с такими ослами - сущее удовольствие. У вас хороший эпистолярный слог, к несчастью, вы делаете досадные грамматические ошибки. Не возникало ли у вас мысли продолжить свое образование? Мой конюх мог бы дать вам несколько уроков. Полностью очарованный Сент-Омер.»

 

Да, это был черный день. Все мы стояли, словно облитые помоями. На лицах моих ребят читался страх. Потому что если письма не доедут в Париж - все мы ляжем здесь с простреленными головами еще до зимы. Вездесущий Сент-Омер на глазах терял человеческий облик и превращался в дьявола. Особенно для меня - ребята знать не знали ни о записке, ни о видениях.

 

- Капитан, надо немедленно что-то предпринять! - сжал кулаки лейтенант.

 

- Капитан, надо немедленно делать отсюда ноги! - начал Пузан, но ему тут же заехали в ухо.

 

- Есть смельчаки, кто сейчас выедут отсюда вместе со мной по дороге на Париж? - спросил я. Ответом мне было молчание.

 

- Что? Ни одного? И это - революционная армия? Это - смельчаки, предпочитающие рабству - смерть?..

 

- Мы не трусы, капитан, - донеслось из рядов, - но кто поручится, что если даже мы выедем отсюда всем отрядом - нас не положат у первого же холма?

 

- Да, вот именно! Мы сюда не умирать приехали, а обуздать «бывших»!

 

- Да, вот именно! Мы не знаем, сколько у них людей! Мы уже троих потеряли за три дня!

 

- Это место проклято!

 

- Позор!

 

- Это место - проклято!

 

- А ты что скажешь, гражданин Берни?

 

- Я умру, если республика прикажет. Но я хочу жить. Не думаю, что Конвенту нужна наша смерть, а не победа.

 

- Так, - сказал я. - Отлично. Вы можете верить в проклятье и заглушать свою совесть бабьими сплетнями. Вы можете прятаться по углам. В Париж никто из вас ехать не хочет. В лес вы, конечно, не пойдете. Все неожиданно захотели жить. Хорошо. Я покажу вам, как истинные сыны республики встречают опасность!

 

С этими словами я покинул некогда бравые ряды, хлопнув дверью. Никто меня не остановил. От раздражения у меня перед глазами плясали красные пятна. Я понял, насколько каждый человек одинок. Холодный дождь висел передо мной, как занавес. Отвратительное театральное ощущение. Я был полностью бессилен, и проклинал скопом парижских депутатов, ни черта не смыслящих в настоящем деле, свое неумение быть хорошим командиром, хмурую деревенщину, покрывающую своего господина, и «белые парики». Если б хоть один из них попался мне в руки!.. В кармане я сжимал несколько патронов, найденных в тайнике. Теперь им выпала другая роль.

 

...Дойдя до деревни, а в деревне до дома дровосека, я стучал, пока не отбил руки.

 

Едва дверь открылась, я ворвался в нее, закрыв створку ногой. Дровосек отступил.

 

- Слушай меня внимательно, изменник, - шагнул я к нему, передергивая затвор. - Ты сейчас же не рассуждая пойдешь в лес к Сент-Омеру и передашь от меня одну вещь. Понял меня?

 

- Как не понять, - хрипло произнес дровосек, не сводя глаз с дула.

 

- Вот эту пулю. - Я вынул ее из кармана и двумя пальцами поднес к глазам мужика. Тот осторожно взял.

 

- А на словах передашь следующее. Сегодня же вечером я желаю говорить с Сент-Омером на его территории, в лесу, один и без оружия. Я пойду туда, как только ты вернешься назад. Если я не вернусь к полуночи, мои парни подожгут лес. Повтори.

 

Дровосек глухо повторил.

 

Когда он вышел, я впервые за три дня испытал облегчение. 

* * * 

Моросит дождь. Полог моего шатра давно протек, я с трудом сохраняю бумагу и чернила в пригодном состоянии. Одна радость - злить голодранцев.

 

...Эти бедняги начинают меня забавлять. Их белокурый капитан полностью деморализован. Комическое зрелище - пастух и разбредшиеся овцы.

 

Мы полностью перекрыли им пути для маневра. Мы не можем дать им сражение, нас слишком мало. Остается блефовать. Никто из них до сих пор не сунул нос в лес. Я даже жалею об этом. Впрочем, Писание учит не искушать бога. 

* * * 

...Смеркалось. Стук двери разбудил меня - оказывается, я задремал. Гнев мой испарился.

 

- Идите, сударь, - сказал дровосек. - Он вас ждет.

 

- Как он выглядит? - снова на всякий случай спросил я.

 

- Вот там и посмотрите, - хмыкнул дровосек, глядя себе под ноги.

 

Лес располагался наискось от замкового парка, по другую сторону холма. Он был хвойным и стоял плотной непроницаемой стеной. Я шел вдоль его границы, пока не приметил тропку. Видимо, это было то, что нужно.

 

В лесу было не так сыро, как снаружи. Запах хвои и увядшей травы висел в нем, как туман. Довольно скоро тропа вышла к прогалине, посреди которой возвышался пень.

 

- Стой! - раздалось мне в спину. Я остановился.

 

- Брось оружие!

 

- Если я брошу его, оно отсыреет, - возразил я, держа в вытянутой руке ружье. Сзади под шагами шуршала трава. Я повернул было голову.

 

- Не поворачивайся! - ткнули меня дулом в спину. Впереди из-за стволов вышли два мужика бандитского вида, передергивая затворы.

 

- Делай, что говорят, - сказал один. Пока второй приблизился и обыскал мои голенища на предмет ножа, первый взял мое ружье. И тут сзади мне на глаза легла повязка.

 

- Эй! - дернулся я, - Что за балаган!

 

- Молчи и подчиняйся, - прогремело над ухом. - Не мы, а ты хотел.

 

Спорить было бессмысленно. Но это было возмутительно. Как в дурном театре.

 

- Отведите мальчика к графу, - сказал тот, что завязал мне глаза. Теперь он связывал мне за спиной руки.

 

- Как ты говоришь с национальной гвардией?! - не выдержал я.

 

- С какой, прости, гвардией? - ухмыльнулся голос. Слов у меня не нашлось.

 

Идти пришлось довольно долго. Сопровождающие вели меня за плечи и почти все время молчали. Над моей головой порой раздавался свист, и ему отвечали. Шли, как я понимал, кругами. Один раз кто-то из них сгреб меня в охапку - и земля ушла из-под моих ног.

 

- Канавка, мать ее, - объяснили справа.

 

- Не трогайте меня, - процедил я.

 

- У нас приказ, - отчеканили слева.

 

Наконец мы остановились. По моим ощущениям - движению ветра на лице, красным пятнам огней, каким-то необъяснимым признакам - мы были на просторной поляне. Стояла оглушительная тишина. И вдруг она взорвалась аплодисментами.

 

Судя по шуму и крикам «Браво!» народу здесь было много. Больше, чем у меня. Мое положение начинало мне все больше не нравиться.

 

- Я пришел говорить с Сент-Омером! - прервал я их угасающие хлопки.

 

- Представьтесь, молодой человек, - сказал негромкий голос.

 

- Оливье Десанж, капитан Нацональной гвардии, - отчеканил я.

 

- Тоже из «бывших»? - поразился голос.

 

- Отнюдь, и горжусь этим.

 

- А, сочувствую.

 

- Кто из вас Сент-Омер? - не унимался я.

 

- Подведите мальчика к графу, - ответил тот же голос.

 

Все во мне кипело от этого дурацкого розыгрыша. Но они были правы - я сам хотел этой встречи. Меня взяли под руки и повели вперед, чуть забирая влево. Алые пятна света стали ярче.

 

- Говорите, - раздалось прямо передо мной. Этот голос был совершенно неожиданным. Мощный, глубокий, с какими-то ликующими интонациями. Обладатель такого голоса должен был походить на льва.

 

- Вы командуете этими людьми? - спросил я.

 

- В некотором роде.

 

- Почему они привели меня сюда, как пленника?

 

- Потому что все здесь - и лес, и люди, и деревня, и ты - принадлежит мне. И я делаю с каждым то, что сочту нужным. - Он говорил медленно, пожалуй, слишком медленно. Большие паузы в его речи заставляли ловить каждое следующее слово.

 

- Я принадлежу не тебе, а Франции.

 

- Что для тебя Франция?

 

- Слава, свобода и равенство всех перед всеми!

 

- Видишь ли, у нас с тобой совершенно разные Франции... Моя - это честь, ум, красота и бесстрашие. Ничего этого в твоей - или, точнее, вашей - Франции нет.

 

- Я выбрал то, что выбрал. Ты тоже. Я пришел не спорить.

 

- А зачем ты пришел?

 

- Посмотреть в твои глаза.

 

- Еще не время.

 

- Это бесчестно. Я пришел сюда один, чтобы говорить с тобой открыто, как с мужчиной. Вместо этого я вижу дурной спектакль.

 

- Я не хочу говорить с тобой, как с мужчиной. Пока. Возможно, твоя ставка возрастет.

 

- Что ж, я не знаю, что сделать, чтобы ты уважал во мне если не противника, то человека. Я искренне ненавижу тебя и тебе подобных за умение издеваться над людьми. Спасибо, что напомнил мне, как права республика.

 

- Спасибо за упрек. Что-нибудь еще?

 

- Скажи, сколько у тебя людей?

 

- С какой стати?

 

- С такой, что ты знаешь обо мне все, а я не знаю ничего.

 

- Моя разведка поставлена лучше.

 

- Я против подлого ведения войны! Убивать из подтишка - это низость!

 

- На войне как на войне. Я всего лишь защищаю свою землю.

 

- Понятно... Беспощадная месть... Не можете смириться, что страна сбросила вас со счетов?

 

- Не думаю, что тот, кого боятся, сброшен со счетов. Тебя ведь прислали убить нас?

 

- Никто не хочет вашей смерти, мы хотим только суда и возмездия.

 

- Прекрасные слова! Они всегда меня развлекали.

 

- Видимо, в лесу не так много развлечений.

 

- Ты не представляешь, дорогой друг, как тут мало развлечений! Ни пирожных из миндаля, ни девиц с очаровательными губками, ни даже пудры.

 

- Так вот. Знай, что бы вы не делали - республика раздавит вас, каждого из вас. Не сейчас, так в ближайшем будущем. Вы никогда не победите.

 

- Почему?

 

- Потому что свобода сильнее деспотии!

 

- А сам-то ты свободен?

 

- Вполне.

 

- Насколько свободен?

 

- Настолько, чтобы не переступать моей совести.

 

В тишине я услышал рядом с собой шорох. Что-то коснулось моего лица - я вздрогнул и отшатнулся. Осторожные пальцы прошлись по моей щеке. Я почувствовал аромат духов - горький миндаль и жасмин. Чей-то вздох или шепот прошелестел у уха, я ощущал тепло чужих губ, в то время как сильная рука так сжала мой локоть, что он хрустнул.

 

- Что за дерьмо? - вывернулся я, лягнув ногой неизвестный мне источник прикосновений. Вокруг раздался хохот, впрочем, он быстро осекся.

 

- Что было против вашей совести, капитан Десанж? - насмешливо произнес голос.

 

- Все! - ответил я, делая несколько шагов вперед. - Избавьте меня от развлечений с вашими девками!

 

- О! Да ты спартанец!... - поразился голос. - Не хватает свободы на наших девок?

 

- Распутничайте с ними сами.

 

- Хорошо бы... Да одна беда - у нас тут женщин нет.

 

Похоже, я пошатнулся. Потому что хохот раздался снова. Мне стало совсем не по себе.

 

- Все вы не жильцы, - сказал я уверенно. - Вы - выродки. Вы сгниете в могилах.

 

- Вот и поговорили, - подытожил голос. - А теперь скажи то, за чем ты действительно сюда пришел.

 

Я задумался лишь на миг.

 

- Я пришел, чтобы доказать, что не трус, - сказал я. - И я прошу вас не убивать моих людей в спину...

 

- Неужели вы дадите нам открытое сражение? - иронично протянул голос. Его сомнения были оправданы. Я сказал:

 

- Не знаю.

 

- Значит, это всего лишь развяжет твоему сброду руки. Извини.

 

- Я клянусь не убивать ваших людей, - ответил я. - Я пришел заключить перемирие.

 

Долгая пауза. Шорох - кто-то ходил передо мной и сбоку, пятна огней двигались. Я слышал дыхание и кашель. Тишина.

 

- Хорошо, - наконец, медленно произнес Сент-Омер. Но при одном условии. Вы завтра же покинете мой дом и встанете всем сбродом в другом месте.

 

- Я не знаю здесь никакого другого места, кроме частных домов. Не думаю, что твоей деревне это понравится.

 

- Кроме домов тут есть амбары. Я договорюсь и извещу тебя письменно.

 

- Что будет, если мы никуда не уйдем?

 

- Я перестреляю всех твоих олухов по одиночке. Или, когда подойдет подкрепление и мне доставят пушки, отправлю всех вас в ад вместе с домом. Надеюсь, тебе это понятно?

 

- Вы ждете подкрепления? - неприятно поразился я.

 

- Да, у нас большие связи за границей, - хохотнул Сент-Омер.

 

- Хорошо. Я подожду письма, - скривился я.

 

- До встречи, капитан, - вежливо пожелал он.

 

Потом меня взяли под локти и повели прочь.

 

...Назад я шел в смешанных чувствах. Я не знал, как воспринял мои слова о перемирии - неожиданные для меня самого - Сент-Омер. Я не представлял, каковы будут последствия. Наверное, к врагу я пошел зря. Он знает нашу слабость, теперь я сам ее подтвердил. Конечно, разговоры о доме не более, чем потеря времени. Очевидно, в ближайшие дни все мы умрем.

 

От мыслей об иностранном подкреплении во рту у меня было кисло.

 

На поляне мне развязали руки и глаза, отдали ружье, и все остальное время держали на прицеле. 

* * *

Свершилось! Олух-капитан проявил известную твердость и сунулся в лес. В качестве извещения о своем политическом визите он прислал мне мою же пулю. Это прискорбно, поскольку указывает, что он не умеет писать. Интересно, кто пишет ему письма в Париж.

 

Визит капитана всех весьма развлек. Надо сказать, что в этой республиканской твердости есть известное очарование. От сопляка веет смертью и сталью.

 

Вблизи он выглядит не так убого. Пожалуй, даже привлекательно. У него говорящая фамилия. Чего только не увидишь в эпоху перемен.

* * *

 ...При подходе к замку меня окликнули наши часовые. Я испытал острое чувство благодарности. Пока я отсутствовал, совесть возобладала над трусостью. Гвардейцы кинули жребий, и тот, кому он выпал, выехал с моими письмами в Париж. Он отбыл три часа назад, пока я встречался с противником. Если все «белые парики» были в лесу - наш гонец доедет без препятствий!

 

Следующий день не принес никаких изменений. Все утро мы совещались. Я не стал рассказывать подробностей о своем свидании с Сент-Омером, в этом было что-то унизительное. Сказал только, что дровосек - наш связной, и он помогает нам обмениваться с противником договорными записками. Вечером трое гвардейцев сходили в деревню за провиантом. Их очень долго не было, и к ночи по их следам отправились добровольцы. Все мои ребята смотрели на меня как на совершенного глупца. Все, что я делал или не делал, приводило лишь к потерям.

 

К счастью, все, кроме одного, вернулись целы и невредимы. Один гвардеец был убит, его труп нашли у реки. Он сам был виноват - неизвестно, зачем его понесло к реке, и почему тройка разделилась. Все они бубнили нечленораздельно - «Пошел отлить», «Вы же сказали, опасности больше нет», «Просил ждать, пока он сбегает на минуту», «Пошел на крайний двор, там было подозрительно» и прочее в том же роде. Я отдал приказ никому не ходить в одиночку. Перемещаться только вооруженными отрядами. Иначе придется идти на крайние меры. Давно пора понять, что здесь в каждом доме сидит по убийце. Но открывать огонь по местному населению не хотелось.

 

Конечно, на мертвом гвардейце - это был совсем мальчишка - нашли заткнутую за ворот записку:

 

«Любезный капитан. Вы можете занять большой небеленый амбар напротив разрушенной часовни. Прошу вас поспешить. Излишне вам напоминать, что каждый, кто приблизится к моему дому, будет убит. Он, видите ли, проклят. Сент-Омер.»

 

...Я всегда знал, что верить «бывшим» нельзя. Но теперь это перешло все границы. Сент-Омер продолжал вредить и насмехаться, презрев все договоренности. Ребята посылали на его голову все проклятия, какие знали. За скудным ужином мы помянули каждого из погибших за эти дни. В качестве прощального салюта был торжественно расстрелян портрет сент-омерова папаши. Утром было решено сниматься из барского дома. На многих лицах читалось удовлетворение. Видимо, слова о проклятии попали на удобренную почву. Пузан от радости даже присвистнул.

 

Большой небеленый амбар был ужасен. Нас было двадцать человек, и мы едва поместились там вместе с лошадьми. Однако это имело один плюс - амбар, теперь наш штаб - стоял в центре деревни, и отныне мы находились в центре неприятельской территории. Пусть попробует какой-нибудь лазутчик проскочить мимо!

 

Несколько следующих дней прошли спокойно. Ребята повеселели. Они надеялись, что мы дождемся подкрепления. Лейтенант с отрядом прошелся по деревне и прошерстил каждый двор. Возле замкового холма был установлен регулярный пост.

 

В течение недели с дороги, ведущей мимо, заворачивались все - и дровосеки, и женщины, идущие за хворостом, и собирательницы целебной коры, и мальчишки. Потом на дороге, ведущей из леса, было замечено двое вооруженных людей. Ребята подпустили их поближе и обстреляли. Один был убит, другой ранен. Этого они догнали и вытрясли из него душу. Это был бывший кучер Сент-Омера, тот самый, кто по мнению Сент-Омера приуспел в грамоте. Он не сказал, куда именно они направлялись, да ребятам до этого и не было особого дела. Они совершенно опьянели, что открыли счет. Конечно, подобное проявление жестокости недопустимо, но ребят можно было понять. Проклятые «парики» сидели у нас в печенках. К тому же что взять с людей, нарушивших договоренность?

 

Два обезображенных трупа висели на костяке часовни, пока не стали гнить. Пришлось их закопать. Но урок был преподан.

 

После этого я потерял еще одного волонтера. Очевидно, в самой деревне было гнездо, которое пока обнаружить не удалось. 

* * *

...Не смотря на вылазки в деревню и забавы с санкюлотами, наше положение ужасно. Провизия подходит к концу. Никаких известий от союзников. Порох вымок. Нас всех погребает осень. Люди пахнут сыростью, кладбищенской травой и смертью. Не знаю, как справляются с голодом и безысходностью наши враги.

 

Мы хорошо их разозлили. К несчастью, они не в состоянии отплатить нам тем же. Все их убогие ходы учтены наперед. Их капитан вряд ли повторит визит. Я так и не разглядел, какие у него глаза. Жаль.

 

Пожалуй, он единственный из них, кто сохраняет полное присутствие духа. Интересно, сколько он продержится?

 

Я ловлю себя на мысли, что хочу вывести его из себя. Но он совершенно непробиваем. Кто бы мог подумать: такая утонченная внешность - и такое самообладание. 

* * * 

Кажется, мы нащупали нерв. Ни один человек из деревни теперь не мог ступить в лес. Мы перекрыли еще одну дорогу, идущую в обход с дальнего конца деревни. Теперь не понятно, кто кого взял в осаду. Оголодавшие «парики» будут вынуждены выбираться прямо под наши дула. Конечно, в лесу можно найти пропитание. Но скоро холода. Наша взяла.

 

Еще одного из «бывших» парни пристрелили у опушки. Наконец-то мы доказали, что тоже что-то можем!

 

Меня не оставляли подозрения, что из леса есть ходы, которые мы не обнаружили. Если кто-нибудь проберется, он должен появиться в деревне. Каждый день лейтенант обходил дворы с проверкой. Один раз у входа в деревню показалась телега. Правил ей чумазый парень в жалком рванье. Его задержали и допросили. Он показывал на свое горло и издавал шипящие звуки. Не то немой, не то больной. Ему дали сопровождение. Он остановился в доме грудастой бабы, с которой я имел несчастье общаться. Ребята присматривали издали.

 

...Баба пустила меня без разговоров.

 

- Здравствуй, гражданка, - сказал я как можно приветливее. - Вижу, у тебя гости.

 

- Да, племянник мой прикатил. У, дармоед! - погрозила она коричневым кулаком в сторону лежанки. На лежанке сидел малохольный племянник, кутаясь в дерюгу.

 

- Как тебя зовут? - подошел я к нему. Он прошипел невнятно, показывая на свой рот.

 

- Он немой, - сказала баба. - А зовут Жан. Каждую зиму здесь. Голодно им там, вот и посылают мне лишний рот...

 

- Там - это где?

 

- Да за рекой. Хутор там у них. - Племянник кивал. Вид его в полутьме был несчастным. Ясно было, что работник из него никакой, ручки как прутики. Убогий народ. Три года уже в стране новый порядок, а убогих все не убывает.

 

- Жан, - подошел я к нему поближе. Он вжался в лежанку, закрывая лицо.

 

- Ты что, боишься нас? - вырвалось у меня. - Жан, ты же свободный человек! Не смей бояться!

 

- Форма на вас, - скупо кинула баба. - Солдат боится. Отца забили.

 

...Жан опасливо опустил руку. Он был старше меня, и это было особенно жалким. Черт знает что. Проклятый старый режим.

 

Ночью наш дальний пост был вырезан.

 

Действовали не снаружи, это было ясно. Кто-то подкрался из самой деревни. Всех подозрительных лиц допросили. Никакого результата. Лейтенант, что должен был сам этой ночью стоять на посту, озверел. Он зашел в один из домов и расстрелял половину жильцов. Как прекратить это безумие, не понятно.

 

Когда мне доложили о происшествии, я со всех ног бросился к посту. Я был уверен, что найду на одном из трупов записку. Манера Сент-Омера переписываться со мной была неизменной. Я страшился этой записки и, как выяснилось, ждал ее. Но никакой записки не было. Я лично осмотрел каждое тело. Караульная смена подтвердила - она ничего не трогала.

 

Я окончательно запутался. Ясно было, что это акт возмездия. Но прежде хотя бы было понятно, какие нам диктуют условия. Ребята наконец очнулись - они требовали немедленной вылазки в лес. Опять говорили, что это место проклято, и надо кончать со всем скорей. Но теперь их смелость выглядела самоубийством. 

* * *

Подлый Виктор не идет у меня из головы. У всякого Роланда есть свой Ганелон. Я знаю, ты хотел жить, мой дорогой друг. Но отчего ты выбрал именно эту легендарную дорогу предательства? Почему ты покупал свою жизнь моей кровью? Где было твое сердце, когда горел тот дом, в котором ты с таким удовольствием ужинал, бренчал на клавесине и курил сигары? Дом, в котором ты ночевал? В котором целовался с Анной? Где было твое сердце, когда ты выдал наше убежище? Будь ты проклят.

 

У республиканцев сердца нет. Они развивают в себе другие качества. Поэтому предательство им не грозит. Нет, у них все совершается по взаимному согласию. На смерть - по согласию, за решетку - по согласию, под статью - по согласию. Из необходимости. Мой капитан никогда не предаст меня, потому что я в его глазах никогда не буду живым человеком. Он убьет меня из необходимости, опираясь на закон о государственной измене. Мне это кажется прекрасным. Никаких чувств. Только щелчки затвора. 

* * * 

Вечером страсти улеглись. Снова накрапывал дождь, запах прелой листвы навевал мысли о покое и смерти. Лейтенант остервенело чистил ружье. Шомпол его издавал какие-то рыдающие звуки. В этот момент в дверь штаба постучали.

 

- Да, - сказал я.

 

- Капитан, там твой связной, - заглянул часовой. - Требует тебя.

 

Я вышел. Это был дровосек. Он молча отвел меня подальше от часовых, в поле, и вынул из кармана тряпочный сверток. Его спина уже удалялась под дождем, а я все не смел развернуть тряпку. Отчего-то мне казалось, что внутри что-то жуткое - человеческие пальцы, например.

 

Но внутри оказалось нечто совсем иное. Это была пуля и свернутое трубочкой письмо:

 

«Дорогой капитан. Полагаю, нам есть что сказать друг другу. Помнится, вы выражали горячее желание оценить мою внешность. По этому поводу приглашаю вас на ужин к себе домой. Неизменно ваш Сент-Омер».

 

Я почувствовал, что схожу с ума. И бросился вслед за дровосеком.

 

- Стой! - орал я. - Да постой же!

 

Дровосек остановился.

 

- Кто тебе передал это письмо? - потряс я перед ним бумагой. Дурацкая сцена. Как в дешевой пасторали.

 

- Никто.

 

- Ты не понял вопроса? Откуда оно у тебя?

 

- Лежало у меня дома на столе. Там было написано - передать вам.

 

Я перевернул лист - точно, приписка «Капитану Десанжу лично». Что тут скажешь?

 

- Ты читал его? - я почти не надеялся на ответ.

 

- Читал.

 

- Куда он меня зовет? В лес?

 

- Вам виднее.

 

Дровосек побрел домой, а я остался под дождем. Мысли лихорадочно неслись. Это ловушка. Но если я не пойду - распишусь в своей трусости. С другой стороны, если я пойду в лес - распишусь в своей глупости. Кто останется с ребятами? Лейтенант Берни со сдавшими нервами? Потом мне пришла в голову другая мысль. Я снова перечитал письмо, строчки его под дождем расплывались. «К себе домой». В дом, который нам предписывалось освободить. Но это безумие.

 

- Что там? - спросил лейтенант, когда я вернулся.

 

- Ничего, - сказал я. - Приходил дровосек, справлялся, не надо ли чего. - Не могу понять, зачем я лгал. - Рассказал всякую ерунду. Я потом нагнал его, просил принести нам дров.

 

- Ага, жди, - огрызнулся Пузан. - Это он вынюхивать приходил, точно.

 

- Я теперь тоже хочу кое-что здесь разнюхать, - сказал я. - Сегодня ночью.

 

- С кем пойдешь?

 

- Один.

 

- По-моему, ты сам знаешь, что это опасно. Ты нарушишь собственный приказ.

 

- Я знаю, что делаю.

 

- Застрелят - не возвращайся, - пожелал лейтенант. 

* * *

Карнэ сошел с ума. Три дня назад он встал на колени, умоляя меня остаться в укрытии. Его голос слышали все - даже пост у развилки. Он думает, что я тоже руководствуюсь необходимостью. Клялся выполнить любое задание, если я пущу его вместо себя. Объяснить ему ситуацию невозможно. Тогда он решит, что с ума сошел я. 

* * * 

...Чем больше я размышлял, готовясь неизвестно к чему, тем яснее понимал, что надо идти немедленно. Я пропускал мимо ушей вопросы товарищей. Что-то держало меня за язык, не давая назвать истинную цель отлучки. Меня лихорадило.

 

Конечно, самым простым было бы взять ребят и оставить их в засаде. Мы можем малой кровью добыть голову Сент-Омера. Конвент, наверное, выдаст нам награду. Но этот простой план чем-то меня смущал. Во-первых, очевидно, что Сент-Омер все предусмотрел, в том числе и военные хитрости. Если мы убьем его - его люди могут прикончить нас самым скорым и жестоким образом. Рисковать было нельзя. Во-вторых, если б он хотел меня убить, он не стал бы назначать встречу, потому что - я всерьез так считал - он мог давно это сделать. Еще в самый первый раз. Но он играет в благородство - и это своего рода гарант безопасности. В-третьих, мне не хотелось в его глазах выглядеть совершенным быдлом. Потому что «парики» должны знать, что сторонники республики ничуть не уступают им ни в смелости, ни в великодушии. Мало того - у них нет ни малейших причин нас презирать, потому что морально республика чище и правее самого благородного «бывшего». И - самое главное - я был заинтригован. Как ни стыдно в том себе признаться, для меня Сент-Омер до сих пор был призраком. Я действительно хотел увидеть, что он собой представляет.

 

Наконец, время вышло. Я перезарядил ружье, проверил саблю, велел ребятам не ждать меня до утра - и отправился к замку.

 

Чем ближе я подходил, тем более сомнительным мне казалось предприятие. Вдруг я ошибся? Замок был черен и необитаем. Я остановился и представил себе, как кто-нибудь из деревенских предателей наблюдает мой поход - и как вся «бывшая» клика будет покатываться со смеху. Ну ничего. Придет подкрепление - мы за все разочтемся.

 

Черные развалины дома надвинулись на меня. Прелая листва источала дурман. Голые руки веток скрещивались над моей головой. Я старался представить, каким этот дом был когда-то, когда окна его были освещены, внутри играла музыка и сновали люди с белыми кудрями по всей голове. Это было почти невозможно. Потому что сейчас - брошенный и обгорелый - этот дом, наконец, зажил собственной жизнью, жизнью дерева, камня и алебастра. Его пустота притягивала меня. Даже если внутри никого нет - я был рад, что пришел сюда.

 

Я заглянул внутрь. И вздрогнул - на полу горел огарок свечи.

 

Я пробежал по комнатам первого этажа - все они были пусты. Нехорошая мысль кольнула мне голову. Я устремился к лестнице. На площадке между этажами был еще один огарок. Разумеется. Иного и быть не могло.

 

Обгорелая дверь второго этажа. Я распахнул ее со словами:

 

- Почиваете, гражданин?

 

Да. На полу перед кроватью был последний огарок. Он был так мал, что снаружи совсем не давал света. Серый балдахин трепетал от движения воздуха, и мне показалось, что на кровати призрак.

 

Это был не Сент-Омер. Это была точная копия давешнего балагана, разве что совсем тусклая. В темноте я мог разобрать лишь движение руки и шевеление белой ткани. Я переступил порог. Поздно думать о сохранности своей головы. К счастью, никто на мою голову в этот раз не покушался.

 

- Кто вы, черт возьми? - приблизился я. Призрак молчал, недвусмысленно подзывая меня ближе. Я подошел. У призрака были длинные черные волосы, хрупкое сложение и белая рубаха, распахнутая на груди. Я содрогнулся - здесь было отнюдь не жарко, моросящий дождь едва не достигал свечи. Но самое главное - шея призрака была обернута шелковым шарфом.

 

- Ты кто? - спросил я, приглядываясь. Призрак, улыбаясь, потянулся и взял меня за руку. Она была вполне реальной.

 

- Прошу вас, - прошептал он, - разделить мой ужин. Простите великодушно, что принимаю вас в постели. Это старая привычка, а от привычек не так то легко избавиться.

 

Должно быть, выражение моего лица его развеселило. Он шелестяще засмеялся.

 

- Я граф Ролан де Сент-Омер. - сказал он.

 

Я не поверил. Мой враг наслаждался.

 

- Любезный капитан, будьте так добры, достаньте из-под кровати наш ужин. Вы там уже один раз побывали, это заставляет меня полагать, что подобные процедуры не доставляют вам большого труда.

 

Я хотел огрызнуться, что слуги у нас отменены в 89 году, но любопытство пересилило. Под кроватью стояла корзинка. В ней была бутылка вина, свеча, два деревянных кубка и два яблока. Я грохнул корзинку на распоротую перину.

 

- Присаживайтесь, будьте как дома, - прошептал призрак, назвавшийся Сент-Омером.

 

- Что у тебя с шеей? - грубо спросил я, нависая над ним.

 

- Поцелуй Республики, - ответил он, раскупоривая бутылку.

 

- Как ты командуешь своими людьми, если почти не говоришь?

 

- Это делает мой друг, которому я подсказываю нужные слова. Друг, с которым ты разговаривал, - доверительно шепнул Сент-Омер, разливая вино. - Присаживайся, Оливье. Тебе ведь нравится сидеть на моей кровати, не так ли?

 

Я покраснел. Этот мерзавец все знал, и это было неприятно.

 

- Я думал, что говорил с тобой.

 

- Именно так. Ты был так же близко от меня, как и сейчас. - Он приблизил лицо, и я узнал его духи. Омерзительные духи из горького миндаля и жасмина. Какая мерзость.

 

- Какая мерзость! - вскочил я. Сент-Омен засмеялся.

 

- Брось, капитан, - сказал он, протягивая кубок. - Это была шутка.

 

С этими словами он откинулся назад. И вдруг сжался в комок, уморительно показывая на свой рот. Я все понял.

 

- Племянник Жан... - выдавил я.

 

- Прости, друг мой, я до революции очень любил пошутить, - прошелестел он, выпрямляясь. Вместо накатившего на меня гнева я вдруг тоже рассмеялся. Надо сохранять лицо, понял я. Его вино было божественным.

 

- Старуху расстреляют, - пообещал я.

 

- Зуб за зуб, - ответил он. - Я убью твоего лейтенанта.

 

- А тебя я могу убить прямо сейчас.

 

- Я это предвидел. Не думаю однако, что ты получишь от этого большое удовольствие.

 

- Дело не в удовольствии, а в пользе.

 

- Тем более. Что пользы убить меня и умереть день спустя?

 

- Я выполню свой долг.

 

- Долг или свобода, доблестный капитан?

 

- Свобода моя говорит мне о том же - ты умрешь.

 

- Только после ужина, - прошелестел он, наполняя мой кубок. Его поведение не лезло ни в какие рамки. На какой-то миг мне показалось, что ни дождя, ни ветра, ни руин за моей спиной нет. А есть только комната с золотистыми обоями, багровое вино и прохиндей, которому в жизни все давалось слишком легко.

 

- Зачем ты позвал меня? - спросил я, привалившись к спинке кровати. - Я ненавижу тебя и всех, кто на тебя похож. Мы враги. Ни твое вино, ни твоя любезность ничего не изменят.

 

- Я пригласил тебя, потому что мне любопытно, что ты за человек, - прошептал он. - Потому что мне одиноко. От скуки.

 

- А я думал, оттого, что ты нарушил свое обещание не убивать моих людей.

 

- Ты тоже нарушил его.

 

- Ты был первым.

 

- Но мне и в голову бы не пришло вешать на деревьях трупы убитых.

 

- Это война.

 

- Да, это война. Выпьем за нее.

 

...На этом вино кончилось. По моим венам растекся жар.

 

- Я нравлюсь тебе, Оливье? - неожиданно спросил Сент-Омер.

 

- Что? - вздрогнул я.

 

- Ты хотел увидеть меня лицом к лицу. Теперь я хочу узнать - я нравлюсь тебе?

 

- В каком смысле? - сощурился я.

 

- В обычном. Как враг и как человек.

 

- Как враг ты мне подходишь.

 

Сент-Омер улыбнулся.

 

- А как человек?

 

- Настолько хорошо я тебя не знаю.

 

Сент-Омер достал из корзинки свечу и, опустив руку вниз, зажег ее от огарка. Эту свечу он поднес к своему лицу.

 

- Скажи, - прошептал он, - может ли человек с таким лицом рассчитывать на что-либо, кроме смерти, при теперешнем режиме?

 

...Я понял, что он хотел сказать. Его лицо было необыкновенно красивым. Все восхищение и вся ненависть к старому порядку упирались в это лицо. Он совершенно не был похож на портрет своего папаши, разве что отдельные черты, взятые сами по себе, несли отпечаток фамильного сходства. Бледная кожа. Полные губы. Светлые глаза. Точеный профиль. Черные прямые брови. Даже сеть едва заметных морщин под глазами - как на портрете - лишь добавляла живости. Человек с таким лицом кричит о неравенстве, даже не раскрывая рта.

 

- Да, - ответил я. - С таким лицом в Париже делать нечего.

 

Сент-Омер блеснул зубами и снова театрально развел руки.

 

- Мы все здесь умрем, - сказал он. - Однако перед смертью я хотел бы пожить так, как еще никому не удавалось. Думаю, ты чувствуешь то же самое. И думаю, ты мне поможешь.

 

- С какой стати?

 

- С такой, что ты здесь тоже не на своем месте. Ты сидишь взаперти в гнусном амбаре, боишься за свою жизнь и проклинаешь глупцов, с которыми тебя свела судьба. Ты думаешь, что в этом виноват я. Но это не так. Потому что я тоже сижу взаперти в гнусном, мокром лесу в окружении сброда. Это моя земля, мой отец был казнен здесь по приговору республики... Я должен отомстить за него, но у меня нет сил. Все в нашем роду теряют головы. Ты слышал о проклятье Сент-Омера?

 

- Да, Черная голова.

 

- Конечно. Черная голова появляется постоянно. Два года назад это была голова моего отца, насаженная на санкюлотскую пику. Моя голова в свой срок слетит с плеч. Это ничего не меняет. Я хочу быть свободным от страха.

 

- Стань республиканцем, что проще? - возразил я. - Мы никого не боимся.

 

- Привычная ложь. Никакой режим не в силах изменить человеческую натуру.

 

- Я не понимаю.

 

- А я понимаю. Посмотри - мы, враги, которых и закон и природа развела по разные стороны границы - спокойно беседуем. Мы достаточно свободны, чтобы не бросаться друг на друга с ножом, мы абсолютно равны и я даже чувствую тень некоторого братства. Братства смертников. - Он рассмеялся. - Такова человеческая натура. От постановлений Конвента ничего не зависит. Знаешь, почему мы здесь так свободно говорим?

 

- Потому что революция выбила из вас спесь.

 

- Ах, если бы. Дело в том, что ты у меня в гостях. Есть закон гостеприимства. Этот дом, деревня, люди и лес - мои, они делают меня свободным. Я вправе здесь устанавливать любой закон. Сейчас мне вздумалось установить закон о мирном сосуществовании с республиканцами.

 

- Причем тут Конвент?

 

- При том, что на территории его власти этот закон невозможен. Парижем правит страх.

 

- Откуда ты знаешь?

 

- Уж поверь. Свобода убивать - это страх. Братство неимущих - это страх. Равенство всех перед обвинением в измене - это страх. Арест короля - это страх.

 

- Ваши порядки делали из нас скотов, - возразил я. - Прежде страха был гнев. Ты никогда не стал бы разглагольствовать о свободе или мире, не потеряй ты всего.

 

- Моя прежняя жизнь не была столь безоблачной, как кажется, - Сент-Омер задул свечу и теперь единственным огнем был дрожащий свет огарка на полу.

 

- Почему бы тебе не встать на сторону республики? - спросил я.

 

- Потому что она мне противна. Мне противна власть, основанная на насилии, невежестве и забвении бога.

 

- Можно подумать, при ваших порядках насилия не было.

 

- Было. Но это было насилие нескольких над несколькими, а не всех над всеми.

 

- Простой народ так не думает.

 

- Простой народ... Это большая иллюзия. Вон у меня в деревне простой народ. Тебе известно, что он думает.

 

- Он боится тебя, оттого и покрывает.

 

- Да? Чего бы ему меня бояться? Я по нему из ружей не палил.

 

Свет огарка, колыхнувшись, погас. Мы погрузились в мрак. Во мраке его рука коснулась моего запястья.

 

- Почему бы тебе не примкнуть к нам? - прошептал Сент-Омер.

 

- Это невозможно. Это была бы измена.

 

- Ты так предан республике?

 

- Она дала мне все. При вашем режиме я до сих пор был бы разносчиком зелени или лакеем. И дело даже не в этом. Вы обречены.

 

- А республика, по-твоему - образование долговременное?

 

- Разумеется. Прошлого не вернуть.

 

- Мне так не кажется. Вы казните короля. Казните королеву. Убьете каждого из нас. А потом из своих рядов сформируете новую монархию с новым диктатором, заселите наши замки новым революционным дворянством, и все пойдет по-прежнему.

 

- Никогда. Наше правительство будет народным и республиканским, дворянство мы отменили.

 

- Святая простота. У вас нет ни одного гаранта. Все ваши парижские адвокаты, юристы и литераторы, вошедшие в Конвент - не более, чем завистливые буржуа. У них никогда ничего не было, они никогда не управляли не то что страной - одной деревней. Они набьют карманы краденым золотом, и ваша революция на том кончится.

 

- Не смей говорить о том, чего не знаешь, - оттолкнул я его.

 

- Интересно, как ты можешь мне помешать высказывать свои мысли.

 

Действительно. Разве что силой. Его рука обхватила мое запястье. Аромат горького миндаля приблизился.

 

- Вот сейчас мне пришло в голову сказать, что свобода не имеет политической природы, - прошептал он прямо у моего виска. - Свобода начинается и кончается распоряжением собой. - Я ощутил его губы на своей шее. Это меня парализовало. Отвращение боролось с каким-то совершенно иным чувством, и результатом их слияния был паралич.

 

- Ты напоминаешь мне нож гильотины, - прошептал он.

 

- Почему? - задал я дурацкий вопрос, совершенно не представляя, как себя вести.

 

- Полное бесчувствие и блеск, - его рука обвила меня.

 

- Что ты делаешь? - выдавил я.

 

- Ты не понимаешь? Скрепление договора о перемирии.

 

- Разве это так называется? - пробормотал я.

 

- Да, - расстегивал он мои пуговицы. - Скрепление договора на основании статьи... статьи первой... Декларации прав человека... О гражданских свободах... и прочих свободах.

 

- Откуда такое знание Декларации?

 

- Я читаю ее в твоих глазах... Статья четвертая... Свобода состоит в праве делать все, что не вредит другому...Пользование каждым человеком его естественными правами не имеет границ. - Его прикосновения были легки и почти бесплотны, в них не ощущалась ни страсть, ни поспешность, ни жажда. Это и было единственной причиной, по которой я его не прерывал. Поверить в то, что рядом со мной находится человек, а не дух воздуха, было непросто. - Все, что не воспрещено законом, дозволено законом, статья пятая... - он толкнул меня в грудь. - Закон есть выражение общей воли... 

* * *

...Упоительное ощущение. Потерянное чувство господства. Я не знал, что моя шутка зайдет так далеко. Мысли мои двоились. Я ждал, когда мой визави - гражданин Десанж - прервет меня или даст решительный отпор. Но он был всего лишь гражданином Десанжем, одним из сотен тех, кем мои предки помыкали как хотели на протяжении веков. Все их крики о независимости и большом мировом перевороте теперь были мне смешны. Кто бы мог подумать, что еще есть области, где иерархия осталась прежней?

 

С другой стороны, его столбняк меня озадачивал. Я совершенно не желал уподобляться сатиру. Я хотел его унизить, не более. Но шутка затянулась. Я навис над его грудной клеткой - он лишь прищурился. Его черные глаза сверлили меня, рот был плотно сжат. Отлично. С таким лицом они ходят сквозь строй и ложатся под нож полевого хирурга. Он ничего не предпринимал. Он приготовился терпеть. По какой причине?.. На его груди была наколка - фригийский колпак, насаженный на штык. Она ходила ходуном. Я почувствовал себя оскорбленным.

 

- Что-нибудь не так? - спросил я. Он сощурился сильнее. Я прижал коленом его саблю и взялся за ремень. Никакой реакции. От его тела исходил холод. Он физически отторгал меня, и его бездвижность превращала любое мое действие в насилие. Если это был урок свободы, обращенный против меня - он безусловно удался. Я положил руку на его грудь и замер. Это был тот предел, дальше которого только мрак. Он ничего не говорил. Его глаза не отражали света.

 

Потом его плечи дрогнули. Я ждал двух вещей - что выхватит из рукава нож или что он схватит меня за горло. Действительно - его руки поднялись к моей шее, и я тут же схватил за горло его. Но он лишь скользил наощупь по моему шарфу, и я ослабил хватку. И тут я понял, что он делает - он разматывает мою повязку. Это была единственная деталь туалета, до которой он снизошел.

 

Видимо, моя рана произвела должное впечатление. Он расширил глаза. Что-то неясное творилось с его лицом. И вдруг он, потянувшись, обнял меня, как ребенок.

 

Его била дрожь. Он был так же холоден, что и прежде - его объятие носило совершенно другой смысл. Это было доверие одного смертника к другому. Меня кольнул стыд. В этот миг мой противник был мне и братом, и отцом, и матерью. Я с трудом сохранял спокойствие. Чистота его чувств была сильней меня.

 

- Ты что, Оливье? - спросил я совсем не то, что собирался.

 

Он прижал ко мне лицо - и я понял, что по нему текут слезы. Теперь столбняк охватил меня. Я, наконец, осознал ту бездну, в которой очутился этот мальчик, его постоянное сопротивление собственному страху и обстоятельствам, напряжение последних дней, невозможность проявить ни одно из человеческих чувств - гнев, слабость или жалость. Какие преграды в этот час рухнули, если он обнимал врага, словно никого ближе у него не было на свете?

 

Было зябко - за моей спиной морось перешла в настоящий дождь. Немые и холодные, мы лежали, спрятав лица друг в друге. Две статуи, сброшенные с пьедестала в один овраг, где случаю было угодно переплести их каменные руки и торсы. Глаза мне заливало красным. По моей коже текла соль. Мне было страшно от ясной, непреложной истины - я стал обладателем сокровища.

 

* * * 

 

На следующий день, едва я раскрыл глаза, в окно постучали. Мадлон открыла дверь. Вбежал Оливье.

 

- Выйди, - сказал он Мадлон безапелляционно.

 

Мадлон, не поведя бровью, уставилась на меня.

 

- Ступай, - подтвердил я.

 

- Что мы будем делать? - налетел на меня Оливье, едва Мадлон скрылась за дверью.

 

- Что ты будешь делать? - уточнил я.

 

- Не знаю. Я должен тебя арестовать.

 

- И что теперь?

 

- Догадайся! - зло процедил Оливье. Его лицо горело. Я любовался им.

 

- Ты передумал, - догадался я.

 

- Я пропал, - сказал он, садясь на край моей лежанки. - Помоги мне.

 

- Каким образом? - усмехнулся я.

 

- Вернись в лес. Мы никогда не дадим вам сражения. Если вы не выйдете оттуда, чтобы взять его силой.

 

- У меня почти нет людей, - признался я. - Так что о сражении придется забыть.

 

Он впился в меня глазами. Пока мы смотрели друг на друга, его лицо расцветила улыбка.

 

- Отлично, - сказал он. - А наши люди?...

 

- Будут убивать друг друга, как и прежде, - ответил я.

 

- Нет.

 

- Да.

 

- Но с какой стати?

 

- Ты хочешь сказать своим людям, что раздумал выполнять приказ вашего Конвента, и все они могут идти восвояси?

 

- Надо что-то предпринять.

 

- Пойдем со мной - и все решится само собой.

 

- Это невозможно!

 

- Тогда о чем говорить?...

 

- Мы пропали, - твердо сказал он.

 

- Мы давно пропали, - ответил я.

 

Он помрачнел. Его лицо снова приняло свое обычное жесткое выражение.

 

- Зачем ты вчера назначил мне встречу? - спросил он, глядя в окно.

 

- Мне было интересно поближе узнать своего врага.

 

- Ты его лишился, - сказал он. Афористичность его рубленых фраз потрясала меня.

 

- Я поступил по словам Писания, - усмехнулся я. - Оно учит возлюбить врага и мириться с противником, пока тот не потащил тебя в суд.

 

Оливье немного побледнел.

 

- Ты знаешь, что из себя представляет революционный суд? - сказал он.

 

- Не имею ни малейшего понятия.

 

- А. - кивнул он и замолчал. Я встал.

 

- Куда? - спросил он, схватив меня за руку.

 

- Мне пора, - ответил я, пожимая его руку. - Скажи своим ребятам, чтобы меня пропустили. Я поеду той же дорогой через час.

 

- Когда я увижу тебя?

 

- Когда захочешь, - я зачерпнул золы и вытер ей лицо, - Пьер отличный связной.

 

- Место?

 

- Если ты снимешь пост, прежнее. Я выйду.

 

- Нет. На тропе.

 

- Хорошо.

 

...Карне чуть не сошел с ума от радости. Его опасения понятны и льстят мне, но, честно говоря, в деревне я напрочь забыл о Карне и его тревогах. В этой деревне и ее окрестностях я знаю каждую травинку. Сложно привыкнуть к тому, что все это больше не имеет к тебе никакого отношения.

 

Я вывез из деревни два мешка зерна и кусок солонины. История о дальнем хуторе и голодной зиме оказалась убедительной. Никто из санкюлотов даже не подумал проверить - кто в действительности обитает на этом хуторе.

 

Я был полностью счастлив как своей вылазкой, так и ее результатами.

 

- В следующий раз я пойду вместо тебя, - сказал Карне уверенно.

 

- Тебя гораздо вернее убьют, - возразил я. - Ты подумал, кто тогда будет командовать нами?

 

- Если убьют тебя, будет гораздо хуже. Командовать будет бессмысленно.

 

- Меня не убьют.

 

- Это безрассудное утверждение.

 

- Ни в коей мере. Капитан собственной персоной велел своим оборванцам пропустить меня.

 

Карнэ смерил меня глазами. Недоверчивая улыбка тронула его губы.

 

- С какой стати ему так поступать?

 

- Думаю, у нас роман.

 

Карнэ побагровел.

 

- Что?! - прошептал он.

 

- У меня с господином революционным капитаном роман, - беззаботно сказал я, вытирая сажу мокрым платком. Краска сбежала с лица Карнэ. Он вырвал у меня платок.

 

- Повтори! - сказал он.

 

- Зачем так нервничать? - взял я у него грязный платок. - Дело приняло восхитительный оборот. Мы с капитаном подружились.

 

- Так вот в чем дело! - протянул Карне. - Ты, наша последняя надежда, развлекаешься с этим ублюдком, пока все мы сходим с ума от беспокойства! Ты рискуешь головой - и было бы из-за чего! Это... Это подло! Я думал, у тебя там неотложное дело!

 

- Ну да, - усмехнулся я. - Откладывать это дело было невыносимо.

 

- Ты пожалеешь, - сказал он, отступая. - А я, глупец, все это время жалел, что не отправился туда вместо тебя!

 

- Послушай, Карне, - приблизился я. - Какое тебе дело до того, как я провожу свои последние дни перед смертью? Деревенские девки - это убого. Это совершенно не веселит кровь, к тому же несет печать пошлости. То ли дело командир вражеского подразделения. Согласись, в этом есть почти древнегреческий трагизм. Гектор и Ахилл... история Трои могла быть совсем иной!.. - Я рассмеялся.

 

- Ты ужасен! - заявил Карне. - Да.

 

- Не понимаю, почему это тебя так трогает.

 

- Не понимаешь? У тебя в жизни было все. До сих пор с тобой люди, готовые ради тебя живьем войти в огонь. И все их доверие, все их труды пускаются под откос ради какого-то убожества, с которым тебе вздумалось поиграть?

 

Карне начал меня раздражать. Не то, чтобы он был полностью не прав. Но его самонадеянные выводы о чужом убожестве задели меня за живое.

 

- Отчего ты столь уверен в убожестве месье Десанжа? - надменно сказал я.

 

- А, - поджал губы Карне. - Ветер переменился... Значит, шансы месье пошли вверх?..

 

- Вот именно.

 

- Надо полагать, у него есть нечто такое, чего мы все лишены. То-то в прошлый раз ты вокруг него так и вился... Любопытно, чем этот сын коровницы так привлекателен.

 

- О! У него такая форма!...

 

Карне сплюнул. Я расхохотался. Скуки как ни бывало. Надеюсь, Карне и впредь не даст мне скучать.

 

...Бедный, бедный Карне. Он совершенно превратно все истолковал. С другой стороны, какое ему дело? Думал бы лучше о себе. Я знаю, что он - сама честность, сама верность и сама порядочность. Он ненавидит двусмысленность. Ненавидит порок. Ненавидит бездумное веселье. Просто удивительно, что он до сих пор не в Париже, в каком-нибудь Комитете Общественной Морали. Боюсь, я сильно упал в его глазах. Ну и черт с ним.

 

...Бессонная ночь. Карне продолжает меня донимать. Мы говорим шепотом, как всегда, и похожи на двух шипящих змей. Интересно, как шепот способствует интимности. Ни одна душа не слышит нашего разговора, поэтому никто не стесняется ни в словах, ни в выборе темы. Но зрелище машущих руками людей, шипящих и пляшущих вокруг костра, должно быть, неописуемо.

 

- Что, не спится?

 

- Нет, друг мой.

 

- Думаешь о капитане?

 

- Боже всемогущий. Ну что ты говоришь?..

 

- Давай, с кажи мне, что это не мое дело.

 

- Это не твое дело.

 

- Как только тебе подобное в голову пришло! Он же возьмет тебя голыми руками!

 

- Возьмет?...

 

- Я хотел сказать - убьет!

 

- Посмотрим.

 

- Что смотреть? Надо прикончить его!

 

- Да ладно. Он вовсе не кажется мне опасным.

 

- Надо прикончить его!

 

- Он на моей земле, а я должен заботиться о своих подданных. Все они обязаны меня любить и содержать.

 

- Очень остроумно!

 

- Мне нравится.

 

- Я за твою жизнь не дам и ломаного гроша!

 

- Спасибо, Карне.

 

- Ты еще упрямее, чем твой отец!

 

- А ты еще ревнивее, чем твоя мать.

 

- Не смей трогать мою мать!

 

- Ступай спать.

 

- Мне больно видеть, как все, что я ценил в тебе, валится в сточную канаву!

 

- Ладно, Карне. Я просто решил тебя позлить. Я не имею ничего общего с нашими республиканцами. Я виделся с капитаном и мы уговорились не убивать друг друга. Доволен?

 

- С чего бы капитану отказываться от твоей головы?

 

- Не знаю, какие у него резоны. Наверное, по молодости.

 

- Не смей держать меня за дурака!

 

- Но я действительно не знаю. Он сказал, что не будет меня ни убивать, ни арестовывать. Причина мне неизвестна.

 

- Может быть, причина в твоем поведении?

 

- Разумеется. Мое поведение было безупречным и произвело на нашего противника благоприятное впечатление.

 

- Ты пожалеешь!.. Я ни слова больше не скажу, но ты ступил на скользкий путь!

 

- Ступай спать.

 

Карне. Похоже, хоть один сатир в этих лесах да завелся.

 

Ужасно. Карне, как и Виктора, я знаю почти с детства. У него тело льва, но сердце ягненка. Мне никогда не приходило в голову искать корни его дружелюбия. Он всегда мне покровительствовал. Он гораздо сильнее меня, и иметь с ним дело в общих драках, когда мы встаем на одну сторону, сущее удовольствие. В 83 году я был его секундантом. Действительно, сейчас я припоминаю, что где бы я ни находился, Карне всегда был где-то поблизости. Как член семьи. Наша дружба явилась следствием времени и привычки. Не знаю, если бы мы встретились в зрелом возрасте, стали бы мы друзьями. Карне - собственник. Неизвестно, почему он вбил в голову, что имеет на меня, мое время и мои взгляды некие права. Основания так считать у него есть - он мой Голос, мои руки в общении с такими же «бывшими», как мы. Конечно, он - самая верная защита от полного одиночества. Но, говоря по чести, не одинок ли я в его присутствии так же, как и без него? Призрачное единство, призрачная связь, призрачная жизнь.

 

Бунт, беспощадный бунт. Карне мне не отец и не нянька. Я ничего ему не должен. Пора хоть в одном отношении стать республиканцем. Свобода и жестокость. Очень неожиданное, но крайне верное сочетание. 

* * *

Идет дождь. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, что он за человек, но мне претит мысль о необходимости покончить с ним. Он здесь как райская птица среди ворон. Разумеется, ни его красота, ни беспечность, ни его власть над местным населением не являются его заслугой. Это заслуга того сословия бездельников, к которому он принадлежит. Но когда я гляжу на моих ребят, что ходят только засветло и группами - хотя они просто выполняют мой собственный приказ, - когда я вспоминаю, как они отказывались везти наши письма, как они кричали о проклятии, как они позорили честь мундира - я уже не знаю, на чьей стороне правота. Меня удивляет его человечность. Откуда это в нем, «бывшем», фарфоровом болванчике? Я не знаю, что ему нужно. Он мог давно избавиться от нас, если б захотел. Не знаю, почему он медлит. Не знаю.

 

Я начинаю понимать, отчего местное население готово покрывать его и исполнять все его прихоти. Его лицо. От него невозможно оторваться. Он, конечно, знает, какое впечатление производит на окружающих. Поэтому он и встретился со мной - чтобы обеспечить себе тылы. Показное дружелюбие, показное участие, лживые обещания. Никакой другой подоплеки. Единственное, что достойно удивление - как ему удалось скрыть свою брезгливость. Впрочем, он такой же лицемер, как и вся их клика. Но отчего он не убил меня, я понять не могу. Не понимаю. 

* * *

...Чем чаще Карне напоминает мне о республиканцах - а он, надо сказать, делает это постоянно - тем больше мне осточертевает мой друг и тем больше нравится мой враг. Тот, во всяком случае, не нудит о безопасности и не предъявляет никаких прав. Этот фонтан чувств со стороны Карне способен утомить кого угодно. Да здравствуют щелчки затвора.

 

С другой стороны, сложившаяся ситуация меня пугает. Карне клянется прикончить капитана. В сущности, он прав. Война - это война, доверию в ней не место. Но я никак не могу забыть детскую доверчивость Оливье. Это не игра и не политика. Это нечто, ценнее которого я давно ничего не встречал.

* * *

Мне совершенно не с кем поговорить. Ребята догадываются, что дело не чисто - вырезанный пост, мои отлучки, переписка с врагом. Все подозревают всех. Приказ убрать второй пост вызвал большое изумление. С одной стороны, волонтеры были рады - все они в сущности лентяи и трусы, особенно при такой погоде. Но лейтенант Берни потребовал полного отчета как о текущей стратегии, так и о моих отношениях с противником. Записки Сент-Омера я держал в ранце, в качестве вещественных доказательств. Сегодня я обнаружил, что они исчезли.

 

Кто это сделал, неизвестно. Не хватало еще внутренних разбирательств и обвинений в воровстве. Ладно. Все всплывает, когда возникнет необходимость.

 

...Сегодня, наконец, на меня было совершено покушение. Два детины в сумерках едва не закололи меня ножом. Я отделался царапиной. Детин пришлось прикончить. Отлично! Теперь я полностью уверен, что Сент-Омер - лжец, он просто не хотел рисковать. Наконец у меня появились основания увидеться с ним. Увидеться - и объявить войну. 

* * * 

Случилась неприятность. Воспользовавшись тем, что Оливье убрал пост, Карне послал в деревню убийц. Это возмутительно! Он сказал, что это мое распоряжение. Возмутительно еще и потому, что операция провалилась. Мои люди погибли. Не знаю уж, какой ангел хранит капитана Оливье, только утром я получил от него пулю. Представляю, что он думает обо мне!

 

...Получил от него пулю. Какой двусмысленный оборот... 

* * *

...Он показался в конце тропинки - и побежал навстречу мне.

 

- Это не я хотел твоей смерти, - первое, что он сказал.

 

- Я все понимаю, господин «бывший», - прервал его я, бросая ружье. - Очевидно, ваши австрияки уже на подходе.

 

- Австрияки? - переспросил он. - Не знаю. Какая разница...

 

- Почему ты не убил меня сам? - перебил я. - Что, боязно пачкать руки?

 

- Потому что от тебя живого больше пользы.

 

- Надо полагать, сегодняшние громилы - это учебные маневры.

 

- Я знаю, что ты имеешь в виду. Это произошло без моей воли.

 

- Да ну. Тогда твои дела идут еще хуже, чем я думал!

 

- Да, - беззаботно подтвердил он. - Я поссорился со своим голосом.

 

Я не сразу его понял. Любопытно, насколько двусмысленны бывают его слова. Словно это какой-то другой язык.

 

- Отлично, - усмехнулся я. - И кто теперь командует прислугой?

 

- Никто. Как видишь, прислуга моментально отбилась от рук и чуть тебя не прикончила!

 

- Забавно. Полагаю, это конец перемирия.

 

- Отчего же?

 

- Оттого, что быть с тобой в состоянии войны безопаснее, чем в состоянии мира!

 

- А, тебя тоже заботит безопасность? Я думал, республиканцам это не свойственно.

 

- Я не хочу умереть от удара в спину!

 

- Чем я могу тебе помочь?

 

- Ты спрашиваешь? Ты, у которого даже кучер умнее нас?..

 

- Это вызов, не так ли?

 

- Полагаю, тебя не смутит, что я не какой-нибудь маркиз? - констатировал я, обнажая саблю.

 

- Меня смутит то, что ты не умеешь фехтовать, - отступил он, сверкнув зубами.

 

- Трус, - сказал я.

 

- Щенок, - сказал он.

 

- Я тебя убью, - пообещал я.

 

- Ты за этим сюда пришел? - не поверил он.

 

Я свалил его с ног.

 

...Ни одного звука не доносилось из его горла. Он почти не сопротивлялся. Не знаю, хотел ли я его убить. Но я хотел услышать если не крик, то хотя бы хрип о пощаде. Не смотря на его шепот, я совершенно забыл, что он существует в тишине. Распространяет тишину. Поэтому, наверное, я перебрал. Когда я встал, он не шевелился.

 

...И тут прогремел выстрел. 

* * * 

Оливье меня радует все больше. Я ожидал, что он будет разъярен, но я не смел и надеяться, что он кинется на меня, как солдат на маркитантку. Он чуть не сломал мне руку. Очень яркие ощущения! Я едва не отдал богу душу. Представляю, чем могла бы закончиться эта сцена, проваляйся я без сознания еще несколько минут.

 

К несчастью, никто из нас этого никогда не узнает. Дурак Карне все испортил. Он выстрелили в Оливье, едва тот встал на ноги.

 

Теперь у меня на руках раненый республиканец и ополоумевший роялист. Где ты, скука недавних дней? Ситуация водевильная. Очевидно, дальше будет только хуже.

 

- Прости, - сказал Карне, подходя. Дуло его ружья дымилось.

 

Я не ответил. Я склонился над Оливье и старался обмануть себя, что рана не серьезна.

 

- Он убит? - поинтересовался Карне.

 

- Ты этого хотел, не так ли? - посмотрел я на него. Взгляд Карне был тверд и безоблачен. Боже, - подумал я, - этот глупец даже не представляет, что начнется ТАМ.

 

- А что в этом удивительного? - оперся о ствол ружья Карне. - Ты сам понимаешь, что это необходимо.

 

- Ну-ка, умник, расскажи мне, что я еще по-твоему понимаю и не понимаю.

 

- Бросай сопляка, - поправил перчатку Карне. - Он знал, на что идет. Теперь его голодранцы, наконец, получат свое.

 

- Дорогой Карне, - встал я, не в силах оторвать глаз от кровавого полотна, на котором чернела прилипшая травинка. - Дорогой Карне, знаешь, почему ты всегда мне напоминал медведя?

 

- Разве? Ты говорил, я похож на льва.

 

- До сегодняшнего дня.

 

- Пойдем, Ролан, я скажу нашим, чтоб добили его и похоронили.

 

Я расхохотался.

 

- Позволь, я расскажу тебе, что ты сделал. Ты только что ранил капитана наших санкюлотов, которые с этого момента будут почитать особым счастьем повесить каждого, кто попадется им в руки. - Карне пожал плечами. - Мало того. Они будут считать это личным, а не общественным делом. Ты дал им повод. Ты можешь мне сказать - что с того, они сюда для этого и заявились, но до сих пор ни один не перешел границу леса. Знаешь, почему? Потому что ее пересекали два глупца - я и он. - Мне показалось, что Оливье пошевелился, но это был лишь ветер в траве.

 

- Действительно, - сказал Карне. - Что с того? Одним республиканцем меньше. Если санкюлоты сунутся сюда, мы их перебьем.

 

- А если не сунутся, мы умрем с голода.

 

- Этот дурень снял посты.

 

- А еще один дурень свел на нет две недели моей работы!

 

- Не могу поверить, что ты говоришь серьезно. Какая работа? С кем? Их даже «врагами» не назовешь, это бунт черни, которая отрезала голову твоему отцу. Даже господь бог не хочет марать о них руки.

 

- Удивительные вещи открываются в эпоху перемен.

 

- Ушам своим не верю. Ты проникся к ним иными чувствами кроме омерзения? Ты, который при одном упоминании об этом сброде скрежетал зубами?

 

- Сейчас ты тоже не поверишь своим ушам.

 

- Я весь внимание.

 

- Бери на руки этого юношу и неси в лагерь.

 

- С чего бы?

 

- С того, что я желаю сохранить его жизнь.

 

- Он подохнет еще по дороге.

 

Я поднял ружье Оливье и, передернув затвор, направил на Карне.

 

- Ты слышишь меня?

 

Карне побледнел. Ни я, ни кто другой никогда с ним так не говорил.

 

- Я не ошибся, - прищурился Карне. - Дело не в дипломатии. Это личное.

 

- Ты не ошибся, - подтвердил я. - Это личное.

 

- Я не сдвинусь с места, чтобы спасти твоего щенка.

 

- Я выстрелю, - пообещал я.

 

- В меня?! - расхохотался Карне.

 

Я нажал на курок.

 

Сухой щелчок. Карне вздрогнул. Ружье капитана было не заряжено.

 

- Черт! - выдохнул я. - Он даже ружье не зарядил!

 

Это было помрачение. Больше всего на свете в тот миг я жалел, что выстрел был холостым. Потому что выходило, что Карне стрелял в безоружного. Выходило, что враг оказался честнее всех.

 

Карне, наконец, порозовел.

 

- Хорошо, - сказал он ледяным тоном. - Если дело дошло до этого, я донесу твою добычу до лагеря. Надеюсь, ты знаешь, что врачей у нас нет.

 

...Дело принимает нешуточный оборот. Мои люди исполнены радужных упований: мы взяли в плен вражеского командира. Глупцы. Они уверены, что теперь все карты у нас на руках. Рана Оливье очень нехороша, пуля застряла в ребре. Я разместил его в собственной палатке, подальше от любопытных глаз. Врачей нет, одни коновалы. Весь вечер я вытаскивал из него пулю. Он пришел в сознание, когда я не продвинулся и на треть. Нож полевого хирурга...

 

Удивительно, как все наши страхи, будучи высказанными, обретают плоть. Он дважды говорил мне, что боится быть убитым в спину. Заколдованный лес, где каждый имеет дело с последствиями собственных слов и мыслей. Один искупает страх внезапного предательства, другой - страх насилия. Случайность положений ничего не меняет. Иногда я думаю, что в действительности все мы стремимся к тому, что нас страшит, что все случайные обстоятельства сотканы нашими же руками. Страх - всего лишь знак, отмечающий путь, который нам в действительности нужен. Страх - оборотная сторона желания.

 

...Патологические мысли. Пройти свой страх и освободиться. Значит ли это, что жажда насилия пустила во мне глубокие корни? Значит ли это, что жертвенность - подлинная черта Оливье? Не потому ли он так повел себя со мной с самого начала? Он мог отказаться, проигнорировать мое присутствие, мог сделать мои слова общим достоянием своих головорезов, мог послать вместо себя любого из них. Он мог не искать со мной встречи, даже первой. В моем доме он мог пристрелить меня, не переступая порог. Странно, отчего я был уверен, что он этого не сделает. Еще более странно, что он позволил играть с собой. Карне прав - он знал, на что идет. Но Карне думает - это глупость или удаль. Я думаю, что это вызов. Я для него - воплощенная смерть. Именно мне он сказал о своих страхах. Если это не провокация, то я санкюлот.

 

Ужасно, я думал, что он относится ко мне, как к человеку. В этом есть что-то от деревенских девок - пока она дарит тебе ласки, можно обманываться, сколько угодно. Но в конце всегда протягивается сложенная горстью ладонь - плати. Ничего человеческого от тебя ей больше не нужно.

 

Теперь он получил от меня боль и беспамятство, к которым так стремился. Все вокруг нас в его крови - мои руки, мои одеяла, моя одежда, порванная на повязки. Я получил над ним абсолютную власть. Кто-то из нас в праве требовать платы.

 

Мои ночи страшнее дней. У раненого жар. Кровь не останавливается. Надо слать в деревню за мельником, он бывший рекрут, это благодаря его топорным познаниям в медицине я до сих пор жив, он шил мне шею.

 

...У раненого жар, гонец вернулся. Пройти в деревню невозможно, там снова стоит пост. Черт знает что! Еще немного - и они поймут, что их капитан не вернется.

 

Карне предлагает послать в деревню его. Видимо, это тоже жажда смерти. Разговаривать с ним я не хочу. Довольно того, что он передает мои приказы. Сегодня я ночевал у него. Не хочу проснуться и увидеть, что Оливье мертв.

 

...Долгие разговоры. «Почему ты мешаешь друзьям защищать тебя?», «Если я больше не нужен, я уеду!», «Ты живешь на пепелище», «Уедем за границу, пока это возможно!», «Почему ты не женился на Анне?» Сотни раз перемолотые ответы - я не могу оставить своих людей и свою землю, больше у меня ничего нет, лучше умереть графом де Сент-Омер, потомком крестоносцев, чем жить Роланом Омером, гувернером детей председателя суда. Лучше умереть на родине, чем побираться за границей. Твоя сестра, дорогой Карне, не любила меня. Она любила Виктора.

 

...Мои ночи страшнее моих дней.

 

Надо посылать за мельником. Нарядили Жан-Пьера в мундир Оливье. Выглядит чудовищно, особенно борода. Жан-Пьер гулял в мундире все время, пока я писал письмо санкюлотскому лейтенанту. Судя по хохоту снаружи, выглядит он убедительно.

 

Написал, что держу их капитана в плену, и если они не выполнят мои условия, разрежу капитана на куски. Написал, что уже приступил к этому занятию. В качестве условия велел немедленно препроводить сюда мельника с его поклажей и убрать пост.

 

...Оливье лежит на правом боку, поджав коленки. Я вижу край вульгарной наколки, торчащий из-под повязки - макушку фригийского колпака. Вершина айсберга. Сегодня он впервые назвал меня по имени. 

* * *

Первое, что я увидел, придя в себя - спину Сент-Омера: сквозь полотно мокрой рубашки проступал позвоночник, черная прядь волос прилипла в нему, похожая на чугунный завиток. Снаружи барабанил дождь. Я долго изучал чугунный завиток, потом перед глазами встала ограда, полная таких же завитков, она блестела под дождем - и я дрожал под ним, пока она не раскрылась. Внутри было очень шумно, как всегда в секции пик, лестницы полны народа, меня постоянно окликали, но никто не мог сообщить, где находится гражданин Венсан. Я должен был передать ему письмо. Потом на лестнице меня остановил какой-то депутат и долго предлагал купить у него старье, тут мысли мои окончательно смешались, погребенные под бурой массой тряпья. 

* * *

Пришел мельник. Говорит, Жан-Пьера задержал лейтенант по выходе из деревни. Это понятно - на нем ИХ мундир. Если Жан-Пьера убьют, я пришлю им окровавленные лохмотья Оливье. Пусть оправдываются перед своим Конвентом, как хотят.

 

Шили рану. Ощущения незабываемые. Республиканец молчит. Я шепчу. Мельник молчит из почтения. Моя палатка тихая, как элизиум. 

* * * 

Не могу найти гражданина Венсана, которому необходимо передать секретные сведения. Снова лестница, на лестнице проклятый депутат со своим тряпьем.

 

«Надо шить! - радостно говорил депутат, перебирая тряпки, - Надо одеть армию, у нас каждые руки на счету! Подержи-ка иголку!» Иголка тут же вырвалась из моих пальцев, едва я поднес ее к глазам, чтоб разглядеть ушко, и скользнула за ворот. Я сунулся было за ней - она провалилась глубже и теперь кололась между ребер, словно овод. Я чертыхался, а депутат рассуждал про распутицу на дорогах, раздетую армию, голод и бедное отечество. Тряпки мелькали у меня перед глазами. Я вторил, чтобы скрыть свою тревогу - иголка никак не желала доставаться. Она воткнулась под кожу, и теперь безнаказанно путешествовала где-то внутри тела. «Сейчас она доплывет до сердца и я умру», - понял я.

 

Мне перехватило дыхание, я осознал, что у меня жар. Депутат смотрел на меня жалостливыми глазами. Наверное, он все-таки понял, что со мной стряслось. «Прощай», - пробормотал я. «Аристократы, - сказал депутат, вставая, - шьют шелковыми нитками». Тут я, наконец, узнал лестницу, на которой сидел - облизанную огнем, с почерневшими перилами. Я был один. Я встал и побрел наверх. Там было тихо и темно, самое удобное место, чтобы умереть.

 

Единственное, что меня пугало - Сент-Омер, поджидавший наверху. Ему вовсе незачем видеть меня. Но было поздно - я уже поднялся, сейчас Сент-Омер обернется, и все будет кончено. Я ясно вижу спину Сент-Омера - по влажной рубахе змеятся черные волосы. Он замер в дверном проеме, словно застигнутый внезапным шумом - конечно, это мои шаги заставили его прислушаться. Он отдергивает руку и медленно оглядывается. Иголка втыкается мне прямо в сердце: у Сент-Омера нет лица. Вся его голова черная.

 

Я не могу кричать - звук не идет, превращаясь в мычание, словно мне зашили рот. «Надо шить!» Так вот о чем говорил депутат! Конечно, ведь я располагаю секретными сведениями, о них никто не должен узнать, особенно аристократы. Черная голова приближается. Это смерть. У нее нет ни лица, ни глаз. Но сказать об этом я уже никому не смогу. 

* * * 

Беспокойная ночь. Жан-Пьер все еще не вернулся. Мельник остался до утра у костров, варит там какую-то микстуру. Всю ночь смотрел на Оливье и думал про маслины. Непонятно, что связывает эти два явления - республиканца и маслины. Очевидно, голод. Вечером заходил Карне и сказал, что нашей провизии хватит на неделю, дальше начнется баланда из овса на воде. Предлагал одуматься и распустить людей. Невыносимо хочется маслин. Проклятый переворот.

* * * 

- Оливье, Оливье! - горячий шепот гремит в моих ушах. Сквозь наплывающий дым я чувствую запах миндаля, это Сент-Омер.

 

- Где голова? - спрашиваю я.

 

- Чья голова? - не понимает он.

 

- Твоя.

 

- Ты бредишь.

 

- У тебя на плечах черная голова. А где твоя?

 

- Не говори ерунды, - смеется он.

 

- Ты и есть Черная Голова - понимаю я.

 

На лицо мне льется вода. Свет свечи выплывает ниоткуда. Я вижу глаза Сент-Омера, это хорошо. Если бы не одно но.

 

- Какого цвета у тебя глаза? - подозрительно спрашиваю я.

 

- Синие, ты же видишь.

 

- Нет, черные, и кто-то из вас лжет.

 

- Кто?

 

- Ты либо он.

 

- Послушай, здесь кроме нас никого нет.

 

- Да, и кто-то из вас лжет!

 

- Ты бредишь.

 

- Позови Сент-Омера.

 

- Ты что, не узнаешь меня?

 

- Как твое имя?

 

- Ролан де Сент-Омер.

 

- Позови Жана де Сент-Омера, племянника дровосека.

 

- Ты бредишь. Послушай меня - у тебя жар, ты ранен. Лежи спокойно.

 

- Конечно жар, надо достать иголку!

 

- Нет давно никакой иголки.

* * *

Мельник говорит, у республиканца обычная лихорадка, но мне как-то не верится. Он бредит. Перечисляет депутатов какой-то парижской секции, двадцать человек по именам. Читает вслух донесения 90 года. Завидная память.

 

Утром он едва не сорвал повязку, а при попытке успокоить его спросил, где моя голова. Я чуть не расхохотался. И вот тут он мне отомстил за все - сказал, что видит на моих плечах черную голову, и спросил, как я говорю с ним, если у меня нет глаз.

 

Конечно, я понимаю, что это бред, но, признаюсь, по спине у меня пробежал холодок. Я поднял огарок, осветив свое лицо - это не помогло. Что-то в его мозгу сдвинулось, он меня не узнает, просит вынуть из него иголку, спрашивает, какими нитками аристократы шьют тряпье для своих армий. Это ужасно, потому что мне все кажется, что это не бред, а совершенно трезвые и провокационные вопросы. Словно бред - состояние особой ясности сознания. Очевидно, я тоже к этому близок, про Карне и говорить нечего. Вся страна в бреду, и все отлично понимают друг друга.

 

Вернулся Жан-Пьер. Санкюлоты всю ночь держали его в своем сарае. Известия очень худые. Из Парижа прибыл полк национальной гвардии вместе с представителем Конвента, каким-то гражданином Леви. Пока обрадованный лейтенант разъяснял вновь прибывшим текущий момент, Жан-Пьер сбежал. 

* * *

Я в лагере роялистов. К несчастью, это правда. Не могу поверить. Очевидно, Сент-Омер будет использовать меня в качестве заложника. Впрочем, впервые за последние месяцы мне все равно, чем это кончится.

 

Я нахожусь в палатке Сент-Омера, здесь все пропитано его запахом, даже мои повязки. Что сейчас думают мои ребята, и представить страшно. Никакого приличного объяснения произошедшему я придумать не могу. Преступная глупость. 

* * * 

Оливье пришел в себя. Наконец-то я высплюсь. До сего момента на свете оставалось только два места для отдыха - мой разрушенный дом и могила. 

* * *

...Я проснулся от того, что он смотрел на меня. В совершенной темноте я видел, что глаза его открыты.

 

- Ты что? - спросил я.

 

- Ты умеешь читать? - спросил он.

 

- Разумеется. Кто, по-твоему, читал твои дурацкие записки?

  

- Ты знаешь песнь о Роланде?

 

- Это про тебя или про твоего предка?

 

- Стыдно, молодой человек, не знать таких вещей.

 

- Стыдно тому, кто украл чужой мундир.

 

- Спокойной ночи, Оливье.

 

- Спокойной ночи, гражданин граф.

 

* * * 

Я проснулся от того, что он разговаривал во сне. Я думал, лихорадка вернулась - но его лоб был холодным. Повязка не сбилась, все было в порядке, кроме одного - сквозь сон он четко произнес: «Песнь о Роланде». Это совершенно невероятно. Я разбудил его - он пожелал мне спокойной ночи. Похоже, бред начинается у меня.

* * *

Я проснулся оттого, что он звал меня по имени.

 

- Да? - отозвался я.

 

- Ты кричишь во сне, - сказал он.

 

- Какие мы чуткие! - буркнул я. Он засмеялся.

 

- Мои люди подумают невесть что, - произнес он назидательно. Я взбесился.

 

- Мне плевать на тебя и твоих людей, и вашу гнилую мораль, - отчеканил я. - Нечего было стрелять в меня и тащить сюда. Теперь терпите.

 

- Узнаю слова настоящего патриота. Теперь ты посоветуешь мне ночевать на улице.

 

- Сделай одолжение. От твоих дурацких духов мне нечем дышать!

 

- Да? Это отличные венецианские духи, они теперь в большой моде по всей Европе.

 

- Меня не волнует Европа и ее протухшая мода.

 

- Боже мой, и эти люди желают стать владыками дум!

 

* * * 

Я проснулся оттого, что Оливье открыл полог палатки Я открыл глаза и увидел его голову на фоне белесых ночных туч.

 

- В чем дело? - спросил я, поднимаясь на локтях.

 

- Мне нечем дышать, - сказал он.

 

- Тебе запрещено вставать, - напомнил я.

 

- Я чувствую себя прекрасно, - отрезал он. Мне показалось, он прислушивается к тому, что творится снаружи. Но сам я ничего подозрительного не слышал.

 

- Когда я смогу вернуться к своим? - спросил он.

 

- Когда угодно.

 

- Значит я не в плену?

 

- Только у своего ранения.

 

- Отлично. Верните мне мой мундир.

 

- Я бы рад, - засмеялся я, - но, к несчастью, его у нас больше нет.

 

- Чему ты смеешься?

 

- Тому, что твой мундир у вашего лейтенанта. Представляешь, что он думает о тебе?

 

- Ничего смешного!

 

- О да! Я бы на твоем месте десять раз засомневался, возвращаться к своим или нет. Если бы твои люди видели тебя сейчас - они снесли бы тебе голову за измену. Возможно, впрочем, им достаточно и мундира...

 

- Не говори о тех, кого не знаешь!

 

- Воля твоя. Моя жизнь не представляет для меня ценности, а твоей было бы жаль.

 

- С чего такая забота?

 

- Жаль вложенных трудов, видишь ли... Поставить тебя на ноги, провести ночи без сна - ради чего?

 

- Вот именно - ради чего?..

 

Он высунул голову наружу. Определенно он слышал что-то, или ожидал услышать.

 

- Что там? - спросил я.

 

- Ничего. Показалось.

 

- Что показалось?

 

Он замер. Теперь и я слышал какой-то звук, похожий на треск, и отдаленный вой. Через минуту снаружи мелькнул и погас огонь. Захрустели ветки. «Тревога!» - крикнули прямо перед моим жилищем. Оттолкнув Оливье, я выскочил наружу. Адский холод пробирал до костей, накрапывала привычная морось. Впереди на поляне сновали мои люди. Я бросился на голоса и столкнулся с Карне.

 

- Наступление! - крикнул он. - Распоряжения?

 

- Строй людей, пусть стреляют из засады, пока не положат всех!

 

- Там целый полк!

 

- Пусть уводят его в сторону болота, только быстро, пока они не подобрались!

 

- Все на выход! - заорал Карне. - Утопим быдло в болоте!

 

- Да здравствует король! - заорали в ответ. Глупцы.

 

- Уходи! - сказал Карне.

 

- Я дождусь тебя, - ответил я.

 

- Прошу тебя, уходи. Они могут прорваться.

 

- Я дождусь тебя, - отрезал я. Голова у меня кружилась. Единственное, что могло нас спасти - темнота и лесные дебри. Но скоро рассвет.

 

Я провожал взглядом моих людей - серых во тьме, бесшумных, быстрых. Они затоптали костер и растворились между деревьями. Руки мои от возбуждения дрожали. Азарт охотника. Я многое бы отдал, чтобы отправиться за дичью вместе с Карне. Проклятый статус был препятствием.

 

Я повернул к своей палатке - и на полдороге увидел Оливье. Он стоял, прислонясь к дереву - его повязка белела в темноте.

 

- Иди назад! - сказал я.

 

- Наши наступают, мне надо к ним, - ответил он.

 

- Ты так и пойдешь - голый, без оружия? - усмехнулся я.

 

- Мне надо идти, - держась за ствол, он сделал несколько шагов. Я поймал его.

 

- Пойдем спать, - сказал я, забросив его руку себе за шею. - Если ваши победят, ты узнаешь об этом первым. 

* * *

Наши наступали. Это было невероятно! Значит, пришло подкрепление, все было не зря! «Парики» заметались, я слышал их вопли при построении. Я выскочил из палатки - и чуть не потерял сознание. Сент-Омер втащил меня обратно.

 

Сердце мое бешено колотилось. У Сент-Омера тоже - я слышал его пульс сквозь ткань.

 

- Лежи тихо, - приказал он, наклонясь. Его дыхание было прерывистым. Он вцепился мне в плечи так, что я не мог пошевелиться.

 

- Нас обязательно найдут и тебя расстреляют, - заверил я.

 

- Нас не найдут, - наклонился он к моему уху. - Моя палатка завалена лапником, с поляны ее трудно найти даже днем.

 

Это было чистой правдой. Но его самоуверенный тон меня взбесил.

 

- Как только гвардия доберется до вас, здесь все обыщут!

 

- Не надейся.

 

- Я закричу.

 

- Да ну? - коснулся он губами моего уха. - Хочешь на гильотину?

 

Я рванулся было, но он крепко держал меня. Строго говоря, он был прав. Сейчас, во время наступления, я вряд ли бы добрался до своих - они расстреляли бы меня еще издали, приняв за роялиста. Или это сделали бы «парики». В гильотину я не верил.

 

Некоторое время было тихо. Никого кроме нас в лагере не осталось. Занимался рассвет. Сент-Омер отпустил меня и подпер голову рукой. Его глаза блестели.

 

- Наслаждаешься ситуацией? - кисло спросил я.

 

- Еще бы, - ответил он. - Мы лежим в одной постели, пока наши армии рвут друг друга в клочья. Будет что вспомнить в аду.

 

- На что ты надеешься? - спросил я.

 

- Ни на что. На улице холодно, и я предпочитаю умереть в тепле.

 

- Твой лагерь найдут, - уверенно сказал я. - Тебе нужно уходить.

 

- Мне некуда идти, - улыбнулся он. Неожиданно я понял, что больше всего на свете не хочу видеть его мертвым.

 

- Тебе надо уходить, - повторил я. - Я не верю, что тебе негде укрыться. Бери свою лошадь и отправляйся, пока не поздно.

 

Снаружи раздались голоса.

 

- Поздно, - прошептал Сент-Омер. Я окаменел.

 

- Чертово логово! - донеслось снаружи. Раздался выстрел и хохот. Мне показалось, я узнал голос лейтенанта. Я дернулся - Сент-Омер зажал мне рот рукой. Она была соленой и пахла миндалем.

 

- Тихо! - прошептал он, блестя глазами. - Тихо...

 

- Эй, ублюдки! - раздалось снаружи, - Прочешите лес, чтобы ни одна сволочь не ушла!

 

- Тут никого нет! Костры погашены.

 

- Не может быть, чтобы их было так мало.

 

Топот и хруст раздались совсем рядом. Перед моими глазами все поплыло, когда я представил, что будет, если нас обнаружат. Лицо Сент-Омера озарилось каким-то нездешним светом. Я закрыл глаза.

 

- Ага! - раздался радостный вопль в пяти шагах.

 

- Что там?!

 

- Ничего!

 

- Покажи!

 

- Отцепись!

 

- Дай сюда! - шум потасовки был так близко, что я слышал чужое дыхание. «Господи, спаси и сохрани!» - прошептал Сент-Омер одними губами.

 

- Это их главаря, - сказал грубый голос. - Надо отдать это ему, пусть радуется! - раздался хохот.

 

Сент-Омер побледнел. Его рука дрогнула.

 

- Точно! - сказали снаружи. - Пошли, отдадим ему.

 

Ветки захрустели. Я перевел дыхание. Зрачки Сент-Омера были расширены. Он убрал руку и бессильно опустился наземь.

 

Раздалась пара выстрелов. Потом еще один - издалека. Постепенно шум в лагере затих. Я долго прислушивался, пока не убедился - мы снова остались вдвоем.

 

Рассвело. Сент-Омер лежал вниз лицом неподвижно. Я тронул его за плечо - никакой реакции. Я взял его за руку - она была ледяной. Я испугался - мне показалось, он без сознания.

 

Рванув подстилку, я перевернул его на спину. Его неподвижное лицо было залито слезами.

 

Я, наконец, осознал ту бездну, в которой очутился этот человек, только что потерявший все - его бесполезную веселость, постоянное сопротивление обстоятельствам, постоянное напряжение, невозможность проявить ни одно из человеческих чувств - гнев, слабость или жалость. Какие преграды в этот час рухнули, если он раскрылся передо мной, словно никого ближе у него нет на свете? Было зябко - за моей спиной морось перешла в настоящий дождь. Сент-Омер закрыл глаза. Волна отчаяния, исходящая от него, захлестнула меня с головой.

 

- Ролан, - позвал я.

 

- Партия сыграна, - прошептал он.

 

Меня охватила паника. Погребенные лесом и ноябрем, мы лежали в братской могиле - два трупа, утратившие всякую связь с миром живых. Сент-Омер знал, на что идет, это был его выбор. Но я? Что здесь делаю я? Видимо, Сент-Омер не мог проиграть в одиночку, ему необходимо было взять с собой напарника. Он погубил меня. Это было очевидно.

 

Я встал. Он не шевелился.

 

- Я ухожу, - сказал я. Он молчал. Я надел его сюртук. Бок болел, словно в него всадили нож.

 

- Прощай, - сказал я. Он не шевелился.

 

Снаружи было светло и зябко. Лес стоял совершенно нагой. Словно за последние дни он тоже проиграл свою партию. Земля под ногами была истоптана. Держась за стволы, я побрел вперед - грязь под ногами указывала мне дорогу. 

 * * *

Благодаря патриотизму и беспрецедентному мужеству национальной гвардии шайка роялистов под Сент-Омером полностью ликвидирована. Ролан де Сент-Омер, возглавлявший мятеж, находится под арестом. Он будет доставлен в Париж и предстанет перед судом Республики.

Военная операция прошла столь успешно благодаря гражданину Берни, лейтенанту национальной гвардии. За несколько дней до нашего приезда военная часть под Сент-Омером лишилась капитана, захваченного роялистами. Лейтенант Берни взял командование на себя.

Он же предоставил в наше распоряжение переписку капитана Десанжа с главой мятежников Сент-Омером, благодаря которой можно предположить, что капитан является изменником, состоящим с врагом в дружественных отношениях. Очевидно, он был подкуплен.

Волонтеры гражданина Берни подтверждают факт подкупа, ссылаясь на приказы капитана убрать охранные посты, пропускать к нему связных от роялистов и частые отлучки капитана.

Сент-Омер по предъявлении ему переписки полностью подтвердил подозрения, заявив, что никогда не встречал более милого человека, чем капитан Десанж, который заключил с мятежниками договор о перемирии, после чего означенный капитан имел право доступа на вражеские позиции в любое время суток. 

* * *

Сегодня на наших позициях появился сам Десанж. Его чуть не застрелили, к счастью, он вовремя назвал свое имя. Неизвестно, почему он не скрылся, поняв, что его измена раскрыта. Он подтвердил личность Ролана де Сент-Омера, командовавшего своими людьми во время вылазки.

Десанж ранен, но рана залечена. Не исключено, что ранение - дело рук самого Десанжа, пытавшегося сохранить хорошую мину при плохой игре.

Лагерь роялистов сожжен. Оставшиеся в живых, включая капитана Десанжа и Сент-Омера, предстанут перед судом. 

* * *

Совершенно непонятно, что могло подтолкнуть Десанжа к измене. Я давно знаю этого человека, он всегда был патриотом и ненавидел «бывших». С другой стороны, измена пустила теперь глубокие корни, доверять нельзя никому, даже собственной матери.

В Париже идут слушания по делу о жизни короля. Процесс Сент-Омера откладывается.

* * * 

Вошел в силу декрет об изгнании эмигрантов и предании смертной казни возвращающихся. Процесс короля откладывается. Прошли первые слушания по делу Сент-Омера. Он будет гильотинирован вместе с пятнадцатью аристократами, проходящими по делу о государственной измене. Гражданин Виктор Сансерр, член Конвента от партии бешеных, сделал сенсационное заявление о личности Сент-Омера. По его словам, имя подсудимого - Жюль-Антуан де Бетюн по прозвищу Карне. Это абсурд, поскольку никто из свидетелей, включая обвиняемого Десанжа, эти показания не подтверждает. Необходимо проверить личность гражданина Сансерра. 

* * *

Людовик Капет казнен. Франция объявила войну Англии и Голландии. Поток эмигрантов и возвращающихся увеличился. В Париже продовольственные волнения. Дело Сент-Омера откладывается.

* * *

Гражданин Виктор Сансерр заколот ножом в гостинице на улице Старых Августинцев, где он квартировал. На его груди обнаружена записка:

«Дорогой Шарль. Посылаю тебе труп предателя Ганелона в обмен на жизнь моего оруженосца Оливье. Скорбящий Роланд (де Сент-Омер)».

Это, безусловно, дело рук контрреволюции, использующей любые средства, чтобы навредить республике. Предатели хотят скомпрометировать меня и всех честных патриотов, рассылая дурацкие письма приватного содержания. Очевидно, у Сент-Омера есть сторонники в столице.

Конечно, не исключена ошибка, жертвой которой стал гражданин Сансерр. Никому из нас не знакома кличка «Ганелон». Но возможно, измена действительно поселилась в каждом втором.

Сам Сент-Омер отказался объяснять ситуацию, что не удивительно. Гражданин Десанж при предъявлении записки расхохотался. Он предложил сверить почерк этой записки с тем, каким написаны письма, адресованные ему.

Дело запутывается. Почерк совпадает.

* * *

Вандея и Бретань охвачены восстаниями. Учрежден Комитет общественного Спасения взамен Комитета Национальной Обороны. Дело Сент-Омера пора завершать, несмотря на неувязки следствия. Дальнейшее промедление преступно. 

* * *

Ролан де Сент-Омер гильотинирован. По дороге к месту казни Десанж застрелен каким-то болваном в форме капитана национальной гвардии. Это предосудительное действие необъяснимо. Найти стрелявшего не удалось. Все это дело начинает меня раздражать. В нем больше запутанного и неясного, чем во всех прочих делах, когда-либо проходивших через мои руки. Слава республике, все кончено. 

* * * 

Введен декрет о максимуме на зерно. С утра полон стол петиций. Сегодня вместе с утренними прошениями принесли странную посылку. В ювелирной коробке, которыми пользовались при старом режиме, лежит одинокая пуля со следами крови. Никаких объяснений. Кому могла прийти в голову подобная шутка, не представляю. 

* * *

...Я хочу умереть в своем доме. Я всегда это знал. Кровь невозможно искупить. Пролитая однажды, она не вернется в раскрытые вены. Как и реки, она не течет вспять. Месть не приносит удовлетворения. Я ничего не знаю о справедливости. Мне нет до нее дела. Мой старый сад цветет под разбитыми окнами. Мой дом рушится на моих глазах. На полу пух тополей и перьев.

 

Я всегда хотел умереть в тепле. Я чувствую на лице свет июньского солнца. Поразительно, что оно делает. Оно отбрасывает тени. Благодаря ему последнее, что я вижу - тень собственной головы на поблекшей позолоте. Тень черной головы.

 

К несчастью, для меня самого она совершенно безопасна.

11-12.2002

 

Загрузка...